Навеки твой - Карен Хокинс

Несколько бесконечно долгих секунд они смотрели друг на друга. Глаза Венеции наполнились слезами разочарования.

Со стесненным сердцем Грегор заговорил первым:

– Венеция, будь разумной. Я привязан к тебе, и я тебе нравлюсь. В большинстве своем браки основаны на меньшем.

– Но не мое замужество. И если я должна тебе это объяснять, значит, ты мне не подходишь.

Грегор с досады запустил пятерню себе в волосы.

– Ты хоть представляешь, что произойдет, когда сквайр встретит тебя в Лондоне? Тебя будут избегать, перестанут принимать в обществе.

– Это моя проблема. Я справлюсь с ней самостоятельно. – Венеция вытерла глаза и указала на луковицы: – Пожалуйста, порежь их, они мне понадобятся для тушеного мяса.

Она подошла к плите, сняла крышку с большого чугуна и бросила в него целую горсть сушеных трав.

Грегор не мог собраться с мыслями. Он никак не ожидал, что Венеция ему откажет. Он был готов к требованию, что все должно быть обставлено великолепно, готов был принять предложенный ею распорядок, сделать все, что она пожелает, и потратить кучу денег, если ей это необходимо. Но отказать – и как отказать! Грегор не знал, что ему делать. Он схватил луковицу и занёс над ней нож.

– Ты сначала очисти ее, – сказала Венеция, снова накрывая крышкой кипящий чугун.

Грегор подчинился, затем начал резать луковицы на ломтики, и от едкого запаха у него защипало глаза. Он резал этот проклятый лук сколько мог, потом отвернулся. Глаза щипало и жгло, им было так же больно, как оскорбленной гордости Грегора.

– Черт возьми, ну и лук! Здорово щиплет глаза.

– Луковицы чем старше, тем злее щиплют. – Венеция перебросила через стол чистый платок. – Вот, вытри поскорее глаза, не то люди подумают, что я наступила тебе на любимую мозоль.

Она наступила на его гордость. Вот почему ему так больно. Глаза Грегор вытер, жгло теперь меньше. Он положил платок на стол.

– Спасибо.

Венеция собрала нарезанные овощи и бросила их в чугун.

Грегор молча наблюдал за ней. Он все испортил. Шел на риск ради ее спасения, но ничего не добился, а теперь, стремясь устроить будущее Венеции, соорудил еще один барьер между ними.

Следовало избрать более удачный способ изложить свое предложение. Впрочем, со временем ей придется согласиться на брак с ним. Другого выхода нет.

Венеция сняла крышку с чугуна и бросила в него щепотку еще чего-то.

– Запах дивный! Что там у тебя?

– Свинина, мясной отвар, розмарин и чеснок. – Прежде чем отвернуться, она улыбнулась Грегору: – Спасибо за помощь.

Она его выпроваживала. Гордость Грегора была и без тот уязвлена. Но в таком случае уязвлено и самолюбие Венеции. Грегор с минуту присматривался к ней и обнаружил, что щеки у нее горят и что она избегает его взгляда.

Может, лучше уйти? Оставшись одна, Венеция, несомненно, подумаете случившемся и наверняка придет к тому же заключению, что и он. Ей нужно время на размышление, ничего более.

Грегор вымыл и вытер руки. Черт побери, вот уж не думал, что все так обернется. Он постоял у двери, пытаясь найти слова, которые все объяснили бы, но на ум ничего не приходило.

Вместо этого он сказал:

– Завтра мы сможем уехать отсюда. Уложи чемодан. Ты, вероятно, хочешь вернуться в Лондон.

Венеция подошла к столу.

– Нет, я решила ехать к бабушке, как и предполагалось с самого начала.

– Отлично. Я буду тебя сопровождать.

– Нет, благодарю, я вполне могу путешествовать одна.

– Не смеши меня.

Она ответила с тонкой улыбкой:

– Почему бы мне не поехать одной? Ведь я опозоренная женщина, ты не забыл? Зато свободная.

– Венеция…

Она подняла на Грегора глаза, полные жаркой надежды:

– Да?

В одном коротком слове Грегор услышал эту надежду и намек на желание. В мгновение ока что-то в глубине его души откликнулось на этот призыв. Здравый рассудок вернулся к нему.

– Я непременно буду тебя сопровождать и не хочу услышать «нет» в ответ на это мое предложение.

Она пожала плечами, вытирая кухонный стол с таким рвением, словно от этого зависела ее жизнь.

– Поступай как знаешь. Завтра к этому времени все уже придет в норму.

Такого не может быть, оба это понимали.

Грегор ушел, раздираемый желанием объяснить – что именно? Что он не любит Венецию и потому не вправе говорить иное? Что он уважает ее больше, чем любую другую женщину, и что этого достаточно?

Злясь на себя, Грегор сдернул сюртук с деревянного колышка у двери и зашагал к конюшне.