Никогда_не... - Таня Танич

В этот самый момент, под утихающие аплодисменты, которыми долго и немного нудно провожают главу родительского комитета, снова звучит голос Риммы Альбертовны, который мне, как всегда, очень приятно слышать. Все детские обиды и желание добиться справедливости вспыхивают с новой силой. Вот только тогда я была школьницей, никем и ничем, существом, чей голос можно было заткнуть и унять липовыми обещаниями. Сейчас же, если снова захочется это сделать, придётся дорого заплатить — ценой праздника и своими нервами.

— А сейчас, друзья, специальный гость нашего мероприятия, человек, прославивший наш город на европейском, — завуч снова выделяет этого слово, — уровне! Вот какие кадры куёт наша школа, вот каких высот добиваются наши ученики, благодаря труду, который вкладывают в них наши педагоги. Встречайте — известный фотограф, фотохудожник, фотокорреспондент, призёр международных премий, — читает с бумажки она, успев собрать на меня в гугле небольшое досье, — Полина Александровна Марченко! Ваши аплодисменты, друзья!

Сделав глубокий вдох, по-прежнему держа в руках стаканчик с коктейлем, игнорируя сияющий счастьем взгляд Наташки — на неё я сейчас слишком зла, — и подбадривающий взгляд Эмель, — вот на неё как раз наоборот, не хочу срываться — поднимаюсь с места и иду на сцену.

Памятные деревянные ступеньки, выводящие сбоку на помост — когда-то я взбегала по ним, вручая цветы шефам и старшеклассникам, потом — сама принимая награды за участие в школьных конкурсах и постановках, и в конце — так же, как сегодняшние выпускницы — шла на сцену, чтобы блеснуть напоследок, чтобы все на меня смотрели. Сейчас ступеньки кажутся какими-то слишком узкими, невысокими, по коричневой краске, покрывающей их, пошли трещины, и поскрипывают они точно так же, как и восемнадцать лет назад. Удивительно, что когда-то это поскрипывание вызывало волнение, сердце трепыхалось и замирало, каждый шаг вёл в удивительный мир — на сцену. А сейчас мне, если не все равно, то просто немного досадно. И еще — тесно и душно, как будто я слишком долго находилась в закрытом помещении, где воздух застоялся, время остановилось и все вокруг застыло, словно муха в янтаре.

Выхожу на сцену и окидываю взглядом шеренгу выпускниц в ярких платьях — сейчас они совсем рядом. Некоторые заинтересованно смотрят на меня, некоторые расправляют складки на юбках, некоторые пытаются спасти поплывший макияж.

Подхожу к микрофону, медленно, продолжая рассматривать старшеклассниц, выделяя для себя, как и прежде, Виолу. Ей, вообще, кажется, чихать на все хотелось — сидит себе, улыбается, правда, немного в себя, странной улыбкой Мона Лизы. Поправляет ленту и корону, прикасаясь к ней руками, и все время странно ее ощупывает, будто не верит в происходящее.

Мой взгляд она не ловит совершенно, он ее не отвлекает, не цепляет и не беспокоит — хотя обычно я привыкла, что люди оборачиваются — я слишком откровенно провоцирую их на общение. Что ж… Либо это крайняя степень самовлюблённости, либо с девочкой и в правду что-то не так.

Но… на меня смотрят сотни глаз из актового зала, да и мне не терпится выговориться. Слишком долго я молчала, делая хорошую мину при плохой игре. Вернусь к этим проблемам завтра. Думаю, за ночь не случится ничего непоправимого. Даже если моя незнакомка — это Виола, до утра она будет окружена вниманием, восторгами, подарками и шампанским. У неё, конечно же, много друзей, они не дадут ей остаться наедине с собой. Даже если внутри неё скрывается то, что изводит и медленно убивает — оно может быть страшно только в одиночестве, которое ей сегодня точно не грозит.

Поэтому, бросая последний взгляд на первую красавицу школы и снова не встречаясь с ней глазами (да она их что, нарочно прячет, что ли) поворачиваюсь спиной к старшеклассникам и кладу ладонь на стойку микрофона. Второй рукой я держу заветный стаканчик с коньяком и кофе — он, как ничто другое, приедет мне уверенности.

— Здрасьте, — говорю я как можно более расслабленно и неформально, и микрофон, вместе с негромким эхо, разносит мои слова по всему залу. — Меня тут так пафосно объявили, как будто это я завуч, а не Римма Альбертовна.

Слышу, как позади проходит слабая волна смеха — это выпускники отреагировали на мою первую фразу. Видимо, Рима Альбертовна успела достать и их, особенно в последнем классе. Как же, как же, сколько новых несуществующих курсов можно наобещать, столько лапши повесить на доверчивые уши.

— Ваше здоровье, — продолжаю я, салютуя стаканчиком и поворачиваясь туда, где на отдельно поставленных стульчиках сидят ведущие церемонии, завуч и новая директриса, с которой я еще не успела поскандалить. Но это пока.

Делаю громкий, через трубочку, усиленный микрофоном глоток моего чудодейственного напитка и блаженно улыбаюсь. Надеюсь, Римму Альбертовну и всех приличных депутатов здорово перекосило. Звук и вправду вышел премерзкий.

— Так вот, друзья! — обращаюсь к народу в зале уже расслабленно-фамильярно. Яркие софиты слепят глаза и не дают возможности увидеть, что творится на местах, но я могу это представить. Половина пришедших сидит с перекошенными лицами, половина оживилась, предчувствуя скандал. И тех, и других я сейчас порадую.

— У нас сегодня праздник — день выпуска, день вступления во взрослую жизнь вчерашних детей, которые красивым кружочком построились за моей спиной. Кстати, вам не жарко, ребятки? Эти долбанные фонари так шкварят, что мне уже плохо, а вы почти два часа здесь толчетесь.

Оживление становится ещё ощутимее, до меня долетают выкрики старшеклассников: «Да капец жарко!» и «Пока всех не выслушаем, аттестаты все равно не получим!»

— Окей, — говорю, — я поняла вас. Значит, напутствия выдавать надо сжато и кратко.

Снова слышу гул одобрения за спиной, и на всякий случай решаю это озвучить:

— В общем, вы поняли, народ, да? Кто еще будет выступать из спонсоров? Из сорока выпускников только двенадцать получили аттестаты, а все уже и так, как в бане вспотели. Давайте ускорим процесс, ладно? Трындеть будем красиво, но недолго. Все равно, мы тут такую отборную хрень несём, что ее никто не слушает и пользы от неё — ноль. Так что, лучше побыстрее, если мож…но…

Мои последние слова тонут в шквале то ли аплодисментов, то ли хохота и громких выкриков. Жаль, я не вижу зал — свет бьет прямо в лицо, наблюдать за его реакцией — все равно, что пытаться рассмотреть небо против солнца. Чего это народ так взволновался? Неужели от того, что я сказала «хрень»? Ох, черт, я же действительно сказала «хрень» со сцены. Ну и ладно, свой аттестат я давно получила, за сквернословие уже не накажут.

И, чтобы вернуть речь в привычное русло, жду, пока утихнет шум и аплодисменты, сглаживаю их успокаивающими движением руки — и замечаю, что люди слушают меня. Хорошо. Это очень хорошо. У меня пять минут прежде, чем им надоесть — а потом надо свалить побыстрее, пока разгневанная часть гостей не растерзала меня на месте.

— Всё-всё, мы поняли вас. Не затягивать. Уговор? — с намёком обращаюсь я к спонсорам, которые собрались выступать во второй части торжества. — Теперь же напутствие, деточки.