Отказ не принимается - Саша Кей

И как это ни прискорбно, и в прямом, и в переносном смысле.

Из-за того, что все это время Воронцов стоит практически недвижимо, подавляя меня лишь своей аурой, я немного расслабляюсь, и поэтому стремительный шаг в мою сторону происходит для меня внезапно.

Шероховатая теплая ладонь ложится мне щеку.

— Ты горишь, — другой рукой он стягивает заколку-краб с моих волос, и слабая коса рассыпается на волнистые пряди. — Сейчас я уйду. Но я клянусь. Ты передумаешь.

— Опять будете пугать, заставлять, покупать, шантажировать? — усмехаюсь я.

Виктор кривится.

— Я сам виноват, что ты обо мне такого мнения. И мне это исправлять.

Легкий поцелуй в лоб. Видимо, я действительно температурю, его губы кажутся мне приятно прохладными.

На секунду он стискивает меня в почти болезненных объятьях и быстро, словно боится передумать, уходит, оставляя после себя только аромат Тома Форда.

Я запираю за Воронцовым дверь и без сил падаю на пуфик под ключницей.

Мне очень стыдно.

Потому что я была рада его видеть.

Глава 62

Наконец напившись противной теплой кипяченой воды, которая по ощущениям не только не утоляет жажду, но и усиливает ее.

Удивительно, полезно пить теплую, а приятно — холодную.

С этой гениальной мыслью я добираюсь обратно до постели и, поплотнее завернувшись в шаль, отрубаюсь без задних ног.

Облегчение от того, что Воронцов не знает всей правды, перевешивает стресс, и сплю о тех пор, пока меня не начинает тормошить мама.

— Варь, Варя…

Я подрываюсь:

— А? Что? Вы уже пришли? Там гречка на плите… с подливой… Сейчас погрею…

— Да успокойся, — тормозит меня она. — Мы давно пришли и уже поели, и чай попили, и динозавров искупали…

Сажусь на постели, тру лицо и смотрю за окно.

Темно.

— А сколько сейчас?

— Десять вечера, тебе надо переодеться. Ты вся взмокла. Иди, а я пока комнату проветрю.

Плетусь на кухню и встаю как вкопанная на ее пороге.

Первая мысль — половину всего этого Тимке нельзя!

— Мам! — зову я, выходит не очень громко, но меня слышат.

— Чего мамкаешь?

— Ты зачем столько всего накупила? Тимоха пойдет сыпью…

— Это не я. Это какой-то хлопец в кожаной куртке привез. Сказал, что адресом не промахнулся. Там еще холодильник забит. Так что, извини, гречки мы поели чуть-чуть. А так всего понадкусывали. А тебе я заварила какую-то штуку — замороженный чай. Состав идеален для твоего состояния. Там и лимон, и имбирь, и мед, а чаю нету, — хихикает она.

Пазл в голове складывается довольно быстро.

Воронцов.

— Ничего не хочешь рассказать? — любопытствует мама, а я вздрагиваю. Напоминает вопрос Раевского, и я точно так же не хочу на него отвечать.

— Не о чем рассказывать, — делано безразлично пожимаю плечами я, но застываю над коробочкой с клубникой. Свежая ягода в это время года… И пахнет так, что рот наполняется слюной. Почти как летняя.

Мама просекает, что я увидела свою любимую клубнику:

— Я помыла, жуй давай. Тимке дала пять штучек только и таблетку. Но он еще апельсинов нарезался. Все равно завтра будет чесаться.

Мне ужасно стыдно доедать клубнику без Тимки, но ему и правда нельзя. Пусть уж лучше глаза не мозолит.

— И жижу эту из графина пей. И переодевайся, только в спальне я минут через десять окно закрою.

Мама отвлекается на зов Тимошки, а я сижу и тупо не могу оторвать взгляда от объеденных плодоножек клубники. Потом собираюсь духом и заглядываю в холодильник.

Господи! Виктор решил, что мы бедствуем, что ли?

Нам этого за две недели не съесть.

Особенно меня ужасает огромная туша на вид горбуши. На ее фоне стопки сыров и баночек с деликатесами просто теряются.

— Ты мне на рыбу глаз не клади, — ворчит вернувшаяся мама. — Я уже решила, что на уху, что на стейк, что засолить…

Брр-р… Ненавижу разделывать рыбу.

Я ее и пальцем не трону.

— Ты переоденешься или нет? — гонит меня мама. — И там тебе еще прислали. На ключнице лежит.

Действительно.

Лежит.

Точнее, лежат.

Пушистые мягкие носочки. Розовые с белым котиком на щиколотке.

В носу засвербело, и захотелось реветь, когда, нащупав в одном носке шуршащее, я достаю записку. Детский корявый почерк, текст явно перерисован со взрослого, потому что буквы «в» и «р» смотрят в разные стороны. «Выздоравливай, Варя».

Гад.

Ну какой гад.

Все-таки шмыгаю носом.

Переодевшись и все же натянув носки, я пью лимонно-имбирно-медовое нечто и думаю тяжелую думу.

Воронцов не отстанет.

И что с этим делать, я не знаю.

Не будь Тимки, я бы могла рискнуть, но так… слишком опасно.

Так ни к чему и не придя, я опять закукливаюсь спать.

Снится мне неожиданно какая-то непотребщина, и, проснувшись утром, я чувствую, что жарко мне вовсе не от температуры, а некоторых очень горячих видений, посетивших меня во сне. Очень уже реалистичными были поцелуи и прикосновения.

Но в голове уже немного проясняется, вчерашний визит Виктора уже не подернут мутной дымкой в моей памяти, и меня тотчас накрывает.

Боже!

Я же выглядела ужасно!

На голове черте-что, шаль эта столетняя, майка с неотстирывающимся пятном на груди. Кошмар!

И ведь не сбежал, куда глаза глядят.

Все равно не достану из черного списка.

Хотя правила элементарной вежливости требуют от меня поблагодарить за заботу. Если это, конечно, именно она, а не очередной подкуп. Но думать, что после бриллиантов меня решили взять на горбушу, почему-то не хочется.

Отвыкнув от безделья, я какое-то время маюсь, не зная, чем себя занять, и проверяю почту в надежде увидеть приглашение на собеседование. Увы, пока никто не отзывается. Настроение портится.

И вообще, что-то я очень нервная.

Тут-то меня и озаряет, что задержка уже идет третий день, а с последнего рискового события прошла уже неделя. И я, хоть и списываю все на простуду, но укрепляюсь в решении сдать кровь на ХГЧ, надо только посмотреть, когда уже что-то покажет анализ.

Если я… если у меня… я не знаю, что буду делать.

Мою мрачность развеивает вновь появившийся «хлопец в кожаной куртке». Он привозит мне потрясающий букет белых роз с зеленоватыми прожилками на лепестках. Розы, как им и положено, пахнут одуряюще и радуют взгляд.

И коробочка с любимыми конфетами, идущая в комплекте с цветами, заставляет меня заподозрить классическое ухаживание со стороны Виктора.

То есть он все-таки знает, что нужно делать, а не просто сразу требовать: «Отдайся!».

Ловлю себя на том,