Разрушитель небес - Сара Вулф

– Нельзя просто… – Он смаргивает воду, хватает полотенце, перекинутое через перегородку, и делает из него набедренную повязку. – Это невежливо, между прочим.

– Плевать на вежливость. Твой боевой жеребец говорит с тобой?

Ракс захлебывается.

– И это?.. Так ты?.. Что, это и есть твой вопрос? Ты вломилась сюда, застала меня голым, только чтобы спросить?..

– Отвечай.

Его нервный смех эхом отражается от мрамора.

– В смысле, издает громкий скрежет, когда ржавеют суставы, и этот звук немного похож на «помогите»?..

– Он выучивает новые слова?

Улыбка сбегает с лица Ракса.

– Так ты не шутишь.

– По-твоему, это похоже на шутку?

– Нет… не то чтобы…

– Когда ты теряешь сознание в седле, ты их видишь?

– Кого «их»?

– Чьи-то воспоминания.

Повисает тишина. Он переступает ногами по мокрому полу.

– Знаешь, не стоит задавать такие вопросы больше никому, ладно? Можно подумать, ты не в своем уме.

– Отвечай, хватит отнимать у меня время.

– На случай, если ты забыла, Отклэр: это ты ворвалась сюда, претендуя на мое время.

Я зло смотрю на него. Он не отводит взгляд, в черных бровях и глазах цвета красного дерева читается вызов. Пар скапливается у меня в горле, пробирается под рубашку к груди – липкий, тревожащий, удушливый. Повсюду запах мыла, Раксом пахнет везде, и что-то во мне настойчиво тянется к нему, цепляется ногтями, зубами и языком. Голод. Опасность. Какого черта я сюда пришла? Могла бы спросить кого угодно, только не его… Нет. С другими наездниками я не в тех отношениях, чтобы расспрашивать их.

– То есть ответ – «нет», – едва удается выговорить мне. – На вопрос о разговорах с твоим жеребцом.

– Однозначно нет. Между тобой и металлом есть ментальная связь, но это для передачи тактильных ощущений. В седле думаешь только о двух вещах – о перегрузке и о своем противнике. И все. Никаких воспоминаний. Никаких слов. Ни еще чего-нибудь.

– И тебе никогда не казалось, что там вместе с тобой есть нечто? В седле?

– Ну, вообще-то да. Но это только программа обратной связи, отражающая синаптическую реакцию… как-то так. На уроках робототехники в теорию я особо не вникал, зато на практических занятиях получал только высшие баллы. Не хвастаюсь, просто так и было.

Я щурюсь, когда смотрю на него сквозь ресницы, влажные от пара. Нет, Ракс не врет.

Мне незачем пытаться раскусить его: его эмоции отражаются на лице с отталкивающей прямотой – ему никогда не приходилось скрываться или спасаться бегством. Реклама, ток-шоу, всеобщее внимание – его любили, а не преследовали. Я вижу воспоминания. Он – нет. Мой боевой жеребец говорит со мной. В отличие от его жеребца. Я ничего не понимаю, но знаю, что нечто у меня в седле – не просто программа обратной связи, а что-то более совершенное. То, что помнит. Если Ракс не слышал, чтобы его жеребец разговаривал, может, настоящий ИИ установлен не во всех. Неужели Астрикс модифицировала Разрушителя Небес? И это она поставила в него настоящий ИИ, а не Дравик?

Мой виз вдруг подает сигнал, звук эхом отражается от мрамора. Я опускаю взгляд – наконец-то модуль Джерии. Дравик вернулся и зашел в какую-то из систем. Сто двадцать секунд – все, что у меня есть, но можно не торопясь выбрать, когда именно захлопнуть ловушку. Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– А может, мы?.. – Ракс осекается. – Не хочешь как-нибудь потренироваться вместе?

– Тренироваться с другими участниками после начала Кубка запрещено, – цитирую я.

Он улыбается:

– Ага. Но я не прочь ради тебя нарушить правила.

Я столько всего узнала, просто понаблюдав, как он уничтожает манекен. А учебная схватка с ним была бы бесценна. Я вдруг понимаю: ему нечего терять. Ему суждено быть победителем этого турнира. Еще бы, такому одаренному… Уверена, даже если его застукают со мной, то найдут в правилах какие-нибудь лазейки, чтобы он продолжил участвовать в турнире. А вот малейшей возможности исключить меня из состязаний благородные ждут, затаив дыхание. Так что предложение совместной тренировки означает, что он или непроходимо туп, или хочет подставить меня.

– У меня нет ни малейшего желания тратить на тебя больше времени, чем необходимо.

– Потому что ты меня ненавидишь, – уточняет Ракс.

– Думаешь, тебя я ненавижу как-то особенно? – Мой смех звучит горько. – Ты был откровенным со мной, не как другие благородные, и на этот раз я отплачу тебе тем же.

Я оглядываюсь через плечо, в моих словах лед и соль, кровь и хрип, пламя и правда.

– Я ненавижу вас всех.

* * *

Мирей Ашади-Отклэр в очередном ток-шоу, сразу после концерта какой-то поп-звезды, которую она превосходит красотой – с гладкими каштановыми волосами, затянутая в золотой костюм.

– Кубок Сверхновой – не детские игры в песочнице. Сэврит цу Фрейниль был великим наездником, но зенит его славы давно остался позади. Суперсовременный боевой жеребец лишь выиграл ему время, если угодно, дополнительное. И на стороне Синали время тоже не играет: ее вылет из турнирной таблицы – вопрос считаных дней.

Мой отец выбрал ее выступать за семью – она последнее, что от него осталось, его глаза и гордость, и она снова заставляет меня вкалывать на тренировочной арене среди ночи.

«синали одна. синали очень грустно.»

Я отмахиваюсь от звона мысли Разрушителя Небес. Он говорит все лучше, строит более длинные предложения, но это не важно. Как бы хорошо он ни был запрограммирован, какие бы слова ни содержались в его матрицах… это не имеет значения. Это мой боевой жеребец, мое оружие. Я буду сильнее его, сильнее Сэврита, Мирей и Ракса, сильнее всех благородных на этом разнесчастном Кубке Сверхновой. Мой разум принадлежит мне, мое тело – только мое, и я буду пользоваться ими, пока не сожгу дотла.

Я пущу в ход все, что у меня осталось, чтобы заставить их поплатиться.

В ангар я возвращаюсь, тяжело дыша, горячий воздух рвется из легких. Сегодня тренировка вымотала меня больше обычного. Неуловимые механики Дравика похоже распустились и пренебрегли обслуживанием робота: в седле зябко, движения затруднены, словно у боевого жеребца ржавеют шарниры. Эхо разносит скрежет металла, пока Разрушитель Небес возвращается по гигантской вакуумной трубе обратно в бункер Дравика, проносится мимо окон размытым серебристо-голубым пятном. Серебро с голубым – как подол платья. Может, Астрикс в той же больнице вместе с остальными наездниками, вместе с Сэвритом? Или ее тело уже…

Она или в коме, или мертва, но я ее видела. Она говорила со мной.

Мои колени обессиленно подгибаются. Я зло смотрю на свое искаженное отражение в полу – так ослабела, что на ногах