Тайный шепот - Саманта Гарвер

– А нельзя ли вызвать еще одного духа?

Целый час цыганка провела за столом, крепко зажмурившись, пытаясь нащупать то, что положено гадалкам видеть во тьме, обитающей за их черными ресницами. В такой позе, склонив голову набок, словно прислушиваясь к возне мышей в стенах, она вызвала трех духов – двух озорных детей и старую женщину, у которой ужасно болели кости. Ни Харриет, никто другой, кроме самой мадам Любы, призраков, разумеется, не видел, хотя Харриет поймала себя на том, что всматривалась в углы комнаты, пока цыганка бранила мальчишек за издевательство над черной кошкой. Кошка, решила почему-то Харриет, умерла несколько столетий назад, а ее мучители, объяснила цыганка, утонули, купаясь без присмотра в ныне высохшей речке.

Мадам Люба служила проводником между зрителями и мертвыми, рассказывая, во что одеты покойные и как они выглядят. Потом она начала задавать невидимым гостям вопросы, начиная с их возраста в момент смерти и кончая причиной их теперешнего состояния. Еще перед началом сеанса цыганка заверила всех присутствующих, что после смерти души в основном отправляются на тот небесный уровень, который им больше всего нравится. Однако существуют, сообщила она самым серьезным тоном, заблудшие души, которые – по самым разным причинам – не смогли найти путь на небеса.

Мальчишки, с которыми поговорила мадам Люба, сказали, что они не имеют ни малейшего представления о том, где могут находиться их небеса.

Лиззи, чья рука дернулась при упоминании об истязаемой черной кошке, пробормотала уголком рта:

– Может, им и не полагается на небеса?

А старая женщина, объяснила мадам Люба, умерла прежде своего мужа. Вдовец ее, видимо, давно не любил, потому что несколько недель спустя женился на соседке. Когда же новобрачные скончались в страшных мучениях от чумы – черной смерти, как назвала ее женщина, – первая жена покинула то мирное место, которое уже успела обрести, чтобы не встречаться там со своим горячо любимым мужем и его новой обожаемой женой.

История хулиганистых, даже жестоких, мальчишек лишь слегка напугала Харриет, а вот из-за старой женщины она опечалилась – то ли из-за скорбного голоса мадам Любы, то ли из-за понимания, что даже на небесах тебе могут разбить сердце. «Интересно, – думала она, – а если мне вдруг придется внезапно умереть, буду ли я ждать и всматриваться во вновь приходящие души в поисках того, кто похож на Бенедикта?»

Харриет как раз пыталась отделаться от этих мыслей, в душе сурово осуждая свою лучшую подругу Августу за то, что она вечно делится с ней своими романтичными представлениями о любви, когда Лиззи стала умолять цыганку вызвать перед уходом еще одну, последнюю душу.

Гадалка глянула на часы, не выказывая ни малейших признаков усталости, и Харриет воспользовалась моментом, чтобы посмотреть на выражения лиц всех участников действа. Цыганка сидела во главе стола, а по левую руку от нее сидел сэр Рэндольф. Похоже, он от души забавлялся. Заметив взгляд Харриет, он подмигнул. Она подмигнула в ответ и взглянула на герцогиню. Леди Дортеа смотрела на Латимера, а он – на нее, с такой улыбкой, что Харриет невольно стало интересно, что они вытворяют под столом ногами. Лорд и леди Честерфилд, сидевшие напротив хозяев, вели себя совершенно по-разному. Лорд Честерфилд буквально засыпал, а его жена казалась беспечной, как дитя.

Харриет перевела взгляд на сидевшего рядом Бенедикта. Тот вежливо улыбнулся. Ничего похожего на улыбки, которыми обменивались Латимер и леди Дортеа, разочарованно подумала Харриет.

– Ну что, мисс Мосли, как вам нравится это развлечение? – спросил он без единой интимной нотки в голосе, словно обращался к Лиззи или Рэндольфу.

– Неплохой способ провести ночь, – не менее вежливо ответила она.

Бенедикт высвободил руку.

– Надеюсь, вы можете представить себе и более интересный способ, – негромко произнес он, сжав тонкими пальцами ее бедро.

Харриет внимательно всмотрелась в его приблизившееся лицо, и глаза ее расширились. Пусть черты его оставались бесстрастными, однако в глазах, спрятанных за стеклами очков, пылал огонь.

Разочарование Харриет бесследно испарилось, а сердце забилось сильнее. Уголок рта дернулся.

– Возможно. В голову приходят кое-какие мысли.

Он стиснул бедро сильнее.

– Я смог додуматься только до одной, но совершенно замечательной.

Харриет обдало жаром, и она быстро отвернулась, чтобы не засиять улыбкой, совершенно неподобающей обстановке.

Бенедикт взял ее за руку и погладил ладонь.

Обнаженные руки Харриет покрылись мурашками. Должно быть, он это заметил, потому что негромко засмеялся.

– Прошу очистить ваше сознание, – сказала мадам Люба, и Харриет почувствовала, как Лиззи возбужденно напряглась, – и думать только о приятных вещах.

Бенедикт опять негромко засмеялся.

Цыганка закрыла глаза, но тепло, охватившее Харриет, не исчезало, совсем наоборот – ей становилось все жарче. Пламя всех девяти свечек в середине стола сильно колыхалось.

Дверь гостиной распахнулась, но в проеме никто не появился.

– Это что-то новенькое, – пробормотал Бенедикт.

Лиззи взволнованно ахнула. Все смотрели в пустой проем двери. Пламя опять заколыхалось. Харриет почувствовала ветерок, игравший с ними, но не холодный ночной ветер, ворвавшийся в открытое окно, а теплый воздух, сухой и неприятный. Он знакомо коснулся ее щеки, и Харриет нахмурилась.

Мадам Люба напряглась и широко распахнула глаза, как делала всякий раз, когда дух появлялся в комнате. Харриет смотрела, как в глазах цыганки мерцает тамя свечей, и не могла отвести от нее взгляд, хотя все остальные впились глазами в дверь. И тут послышались шаги, тихие, словно кто-то шел по лестнице. Шаги становились все громче, Харриет задрожала, а ошеломленный взгляд мадам Любы переместился от двери к месту за столом прямо напротив Харриет.

На нее кто-то смотрел, Харриет это чувствовала, и в голове родился звук, больше всего похожий на жалобное хныканье. Харриет медленно повернула голову и вжалась в спинку кресла, не находя в себе сил отодвинуться от стола.

Только стол отделял ее от умершей женщины.

Глаза Аннабель Рочестер были того же глубокого черного цвета, как и в первый раз, когда Харриет увидела ее из дыры над бальным залом. Кожа походила на алебастр, чуть тронутый мерцающим голубым оттенком, а темные распущенные волосы плыли по воздуху, как под водой, и широкие рукава платья тоже. Бледно-синие губы разомкнулись, и Харриет захотелось сильно зажмуриться, но она не посмела.

Ужас разрывал сердце, и она была на грани слез, но к этому ужасу примешивалось что-то еще. В воздухе, кроме неприятной жары, разлилось страдание, и у Харриет не было выбора – она вдыхала его, и оно превращалось в ледяные когти, вонзающиеся прямо в сердце.

Привидение заговорило чуть слышным мелодичным шепотом: