Сломя голову - Дэм Джули

— Думаю, ты права… — произнесла я медленно. — Но уверена ли ты, что говоришь это не из желания получить внуков?

Мама сердито посмотрела на меня:

— А не отшлепать ли тебя?

Без лишних слов я наклонилась к ней и обняла.

К тому времени когда я и мама покинули ванную комнату и уединились в своих кроватях, было почти четыре утра — а наша встреча в «Шанель» была назначена ровно на десять. Мама решила уже обойтись без утреннего сна, поскольку, как она полагала, все равно не смогла бы заснуть.

Тем не менее, когда в восемь тридцать мой будильник зазвенел, я не проявила милосердия и так яростно запустила его через комнату, что он наполовину достиг своей цели: разбудил маму за две комнаты от меня. Мама ответила стуком по стенке ванной («Прямо как в колледже!» — воскликнула она бодро), что явилось большим облегчением для меня, поскольку позволяло еще минут пятнадцать или около того полежать с закрытыми глазами. Да, глаза были закрыты, но мой мозг работал в режиме видеопросмотра от компании «Ти-Во», прокручивая, как кинопленку, вперед и назад основные эпизоды последних дней, остававшиеся доселе затемненными.

Когда я тщетно попыталась нажать на кнопку «Стереть», где-то между Эйфелевой башней и моей дружеской беседой с мамой, в дверь номера постучали.

— Мама, ты заказывала обслуживание в номер? — крикнула я.

В ответ — лишь шум льющейся воды в душе, так что я надела халат и подошла к двери.

— Qui est-ce?[65]— спросила я, устало прислонившись к двери.

— Доставка для мисс Симонс.

В замешательстве от того, что завтрак назвали доставкой, я отперла дверь и наблюдала, разинув рот, как пять юношей-посыльных закатывали в номер одну тележку за другой, полные красных роз на длинных стеблях, — по меньшей мере двадцать пять дюжин.

— Il n'est pas un salop[66], — произнес каждый из посыльных, покидая номер, а последний вручил мне конверт.

Несмотря на мою искреннюю попытку остаться невозмутимой, я не могла не улыбнуться. Никогда в жизни мне еще не приходилось видеть столь экстравагантной демонстрации… подхалимажа к обманутым. Ладно, пусть, возможно, не совсем обманутым. Я всегда имела слабость к розам. Я рассматривала конверт — опять плотный от Смитсона — и размышляла о том, не выбросить ли мне послание сразу, просто из принципа. Чувство собственного достоинства боролось с любопытством, пригвоздив его к полу и не давая подняться, и поэтому я бросила конверт, не открывая, в корзину для бумаг около письменного стола. Тридцать секунд спустя, однако, любопытство нанесло сокрушающий удар и одолело гордость, и я выхватила конверт из корзины.

Схватив тяжелый серебряный нож для бумаг со стола, я старалась оставаться безразличной (не могу сказать, кому это было на пользу), пока вскрывала конверт одним стремительным движением. «Какая удача для Ника, что я не была вооружена вчера», — подумала я мелодраматически.

Открытка внутри была цвета слоновой кости с тисненым рисунком вверху, изображающим брыкающегося красного быка. Очень подходяще для мастера — распространителя всяких врак! Не важно, что мама пыталась сказать мне — она, очевидно, стала мягкой за три десятилетия без свиданий, — я была настроена не прощать его так легко.

Я прикусила губу изнутри, чтобы укрепить себя, и начала читать.

«Дорогая Алекс! Что может заставить тебя поверить мне снова? Что мне сделать для этого? Я прошу прощения… три тысячи раз «прости». Пожалуйста, дай мне шанс оправдаться. Позвони мне, пожалуйста: 01 44 50 21 11. В любое время. Ник».

Негодяй. Я прямо-таки видела перед собой его щенячий взгляд.

Я сунула открытку в верхний ящик стола, где лежали две его предыдущие записки. С треском задвинула ящик. А потом просто стояла и таращилась на благоухающие бутоны, окружающие меня. Держись, девочка… Я продолжала напоминать самой себе не сдаваться так скоро, как раз тогда, когда аромат всех этих роз опьянял меня.

— Кто это был? — спросила мама, открывая дверь и выходя из ванной комнаты. И ахнула от изумления: — О, мой Бог!

Одетая в свой лучший выходной костюм от Шанель, с венчающим голову опрятным тюрбаном из полотенца, обернутым вокруг влажных волос, она ходила передо мной, останавливаясь то тут, то там, и вдыхала аромат цветов.

— Алекс, ты должна признать: мальчик пытается помириться.

Она перегнулась, поддерживая левой рукой тюрбан, так чтобы он не упал мне на макушку, и поцеловала меня в щеку.

— Что он сказал в свое оправдание?

— Ничего убедительного, — ответила я упрямо, прилагая все усилия, чтобы скрыть самодовольную ухмылку.

— Подозреваю, что он не написал своего телефона на открытке? — произнесла мама с озорной улыбкой.

— Возможно.

— И я также не думаю, чтобы он отложился в твоей памяти?

— Может быть, — улыбнулась я. — И возможно, он заслуживает шанса, чтобы объясниться, но, мама, я пока еще не могу уступить.

Она подмигнула.

— Как уже сказано, у тебя много времени.

Насколько бы выбитой из колеи я ни чувствовала себя из-за альтернативной реальности Ника — реальности ТВ, — я не собиралась портить маме важный момент в ее жизни. Мы вышли из отеля рука об руку. Мама, одетая с головы до пят в «Шанель», а я в кремовом кашемировом жилете с вертикальными складками («Шанель», в честь нашего утреннего мероприятия), серых шерстяных брюках от Кристиана Диора (уместных для ленча) и сине-оранжевом с морскими мотивами шарфе от Эрме на шее (уместно всюду).

Незаметно я оглядела улицу на предмет обнаружения Себастьяна — если это вообще было его настоящее имя — и черного «мерседеса», но ничего, кроме нескольких белых такси и случайного «мини-купера», не обнаружила. Я подняла подбородок, надвинула солнцезащитные очки от Диора, резко повернулась и с гордым видом подошла к первому такси в очереди.

В машине мы обе по мере приближения к дому «Шанель» почувствовали нарастающее головокружение. Конечно, мама не имела ни малейшего представления о том, где точно мы находимся и как долго будем добираться, но, должно быть, почувствовала интуитивно. Так же, как ласточки возвращаются в Капистрано[67]. Она просто знала.

К тому времени когда мы остановились на рю Камбон, настала моя очередь испытать смесь страха, волнения и беспокойства — все так сильно походило на то проклятое чувство влюбленности. Только здесь преобладал главным образом страх. Из-за безумия последних дней и ночей я даже не задумывалась о том, что привела маму сюда, к месту своего величайшего унижения. (Я думала о последней ночи с Ником.) Ну и ладно, пусть мой величайший позор заснят на камеру. (А затем еще подумала о напичканной аппаратурой машине Ника.) Мне стало интересно, возможно ли было заснять сцену величайшего унижения, не замешивая парня.