Ежевичная водка для разбитого сердца - Рафаэль Жермен

– Брось… – сказал Максим, садясь в постели и прижимая к себе кота, который заходился счастливым мурлыканьем. – Ты можешь злиться на себя, но… – Он посмотрел на меня с насмешливой улыбкой. – Тебе, я вижу, и так не в дугу, короче… если хочешь вдобавок есть себя поедом, давай. Только не взваливай это на меня.

Он говорил не сердито и не сурово, скорее – решительно и убежденно. Он не видел ничего плохого или смешного в случившемся, кроме разве что моей собственной реакции. Я почувствовала себя глупо, но стало немного легче. Я снова попыталась встать, крепко держась за лоб, как будто это могло помочь. Максим смотрел на меня, откровенно потешаясь.

– Я помогу тебе, – сказал он.

– Нет! Нет-нет…

– Это прямо обалдеть, как же ты любишь страдать! Не хочу напоминать тебе о плохом, короче, я видел тебя вчера и представляю, как раскалывается у тебя голова сейчас.

Я застонала при одном упоминании о том, что он видел меня вчера.

– О-о-ооох… как ты мог… – Я сделала неясный жест, пытаясь, чтобы он вышел недвусмысленным. – С женщиной в таком состоянии?

– Позволь мне открыть тебе большой секрет о мужчинах и их отношении к женщинам в состоянии опьянения…

Я снова жалобно застонала, натягивая свитер и легинсы, валявшиеся на полу.

– По идее, – добавил Максим, – стыдно должно быть мне. Это же я воспользовался моментом твоей слабости.

– А ведь правда!

– Ну вот. Короче, дашь ты мне тебе помочь?

Я обернулась и посмотрела на него. В его больших глазах действительно не было и тени осуждения. Ну конечно, сказала я себе. Самый непринужденный и продвинутый парень в городе. Но от этой непринужденности, действовавшей мне на нервы неделю назад, сейчас почему-то было хорошо. Я кивнула и медленно поднялась.

Нанесенный квартире урон оказался меньше, чем я боялась. Я быстро обошла гостиную и подобрала два валявшихся презерватива, возблагодарив небо, младенца Иисуса и святого покровителя пьяных женщин, что Ной не вернулся раньше и не нашел их до меня. Максим в джинсах и футболке (вчера я не обратила никакого внимания на его одежду, но сегодня была почти разочарована, не увидев коричневых вельветовых штанов) ходил между гостиной и кухней, ставя на место мебель. Меньше чем через четверть часа все следы наших игрищ были уничтожены, а в квартире приятно пахло кофе.

– Ты сварил кофе? – поразилась я.

– Подумал, что тебе это не повредит…

– Спасибо… Я… Ты…

Мне хотелось побыть одной, чтобы переварить чувство вины, стыд и похмелье, но какая-то часть меня не хотела, чтобы он уходил. Я знала: оставшись одна, я снова начну анализировать (более трезво на сей раз) каждую секунду моего обеда с Флорианом – а это, с моими обнаженными нервами, большого удовольствия не сулило. Странно, подумала я, глядя, как Максим снимает с плиты кофейник из нержавейки. Пока он здесь, можно подумать, что мне не так уж плохо.

– Выпьешь кофе? – спросила я.

– Ты уверена? Если выставишь меня за дверь, я не обижусь.

– Нет… нет, я уверена.

Еще не было десяти, Катрин, Никола и Ной вернутся не раньше полудня. Мы расположились на залитом солнцем диване, и я рассказала Максиму о моей несчастной любви.

– Дерьмово, – сказал Максим, когда я закончила.

– Ага. Дерьмово.

Я рассказала все до мелочей, так здраво и так точно, что сама удивилась. А он слушал меня очень внимательно, реагировал именно когда надо и как надо и главное – ни разу ни в какой момент в нем не мелькнуло жалости ко мне. Конечно, ему было за меня горько, но он явно не считал, что я достойна жалости, и за это я была ему очень благодарна.

– Короче, ты понимаешь, – сказала я, – мне еще и за это стыдно. Это был ночной звонок пьянчужки, страдающей от несчастной любви. Хуже не придумаешь.

Максим улыбнулся:

– Это верно. Не скажу, чтобы я был доволен.

Я тоже улыбнулась ему:

– А ты… тебе когда-нибудь бывает тревожно? Не по себе? Хоть иногда?

Он рассмеялся, показав красивые белые зубы:

– Ну да. Часто.

– Что-то не верится.

– Тем лучше.

– Потому что это не вписывается в образ.

– Какой образ?

– У тебя вид, будто тебе всегда так… хорошо. Хорошо с самим собой.

– Господи, – удивился Максим, – с какими же людьми ты имела дело?

– Что ты хочешь сказать?

– Я не понимаю, – ответил он, вставая и направляясь в кухню, – с какими людьми ты имела дело, если удивляешься, что кому-то просто комфортно жить…

Я помолчала, не поднимаясь с дивана. Это был хороший вопрос, вопрос, на который в моем состоянии и хвостик ответа было не поймать, поэтому я предпочла сосредоточиться на пляшущих в солнечном луче пылинках.

– Как ты думаешь, можно позаимствовать у Ноя хлопья? – крикнул Максим из кухни.

– Это не Ноя, это Нико… Ну да, бери… – рассеянно ответила я.

Вопрос Максима не давал мне покоя, мягко перекатываясь в моей голове. Вчерашние слова Флориана переплелись с многочисленными ответвлениями, образовав замысловатое созвездие, которое я лениво разглядывала издалека, как смотрят на звезды летним вечером. Мне придется к нему приблизиться, я это знала, или хотя бы рассмотреть его более вдумчиво через какой-то внутренний телескоп, но я трусливо оттягивала этот момент. Все равно мне не хватало энергии, чтобы предаваться самоанализу в какой бы то ни было форме. Лучше было, забавы ради, искать космические метафоры для моего состояния духа.

– Держи, – сказал Максим, протягивая мне мисочку, в которой плавали хлопья в подернутом желтизной молоке. – Не яичница Гаспара, но должно помочь.

Я поблагодарила его улыбкой. Подсахаренное молоко показалось мне сладким лекарством.

– А у тебя была когда-нибудь большая несчастная любовь?

Максим как будто задумался.

– Я полагаю, ответ будет «нет», если над этим надо думать.

– Действительно, – кивнул он, – я никогда… – он постучал по деревянному столику у дивана. – Мне никогда не доводилось переживать то, что пережила ты.

– Тебя никогда не бросала девушка?

– Если не считать Мелани Кампо в третьем классе. Она сказала, что я ее возлюбленный, мы держались за руки целых два дня, а потом она ушла к моему лучшему другу. – Максим карикатурно вскинул сжатый кулак. – Оливье Гуэн… Я до сих пор ему не простил… – Он улыбнулся мне. – Но кроме жестокой измены Мелани Кампо… нет, мне повезло. Но несчастья у меня были.

Я с сомнением подняла бровь. Тот, кто не пережил того, что переживаю я, казалось мне, не страдал! И я осознала, что смотрю на него чуть ли не свысока, как будто хотя бы в этом его превосхожу: у меня есть несчастная любовь. Еще немного, и я скажу ему самодовольным тоном: «Кому ты говоришь о несчастьях, дружок?»