Семья - Тони Парсонс

«Все должно быть совсем не так», — думала Джессика.

Материнство представлялось ей совсем иначе: мать и дитя неразлучны: малыш спит, прижавшись к материнской груди; мать, конечно, измучена, но абсолютно счастлива. Такой вот библейский образ материнства витал перед мысленным взором Джессики, которой казалось, что союз этих двух существ должен быть столь же тесным, как и тогда, когда ребенок находился в утробе матери и трудно было определить, где кончается мать, а где начинается ребенок. Только теперь, после родов, их связь становилась невидимой.

Но маленькая Поппи находилась в отделении интенсивной терапии, лежала на животике в своем инкубаторе, завернутая, как для зимней прогулки, хотя никакой зимы никто, кроме нее, не чувствовал. А Меган лежала тремя этажами ниже, вся изрезанная, измученная и необъяснимо молчаливая.

Одна из медсестер посадила в инкубатор казенную плюшевую обезьянку, и эта обезьянка — вдвое больше самой Поппи — улыбалась ей с высоты своего роста. Глядя на племянницу, Джессика думала, что ничего более хрупкого и беззащитного она еще не видела. Она понимала, что малышка еще совершенно не готова к реальной жизни.

— Она размером с цыпленка из супермаркета, — сказала Джессика. — Бедная маленькая крошка!

— Не нужно так убиваться по нашей маленькой Поппи, — ответила ей улыбчивая медсестра, родом с Ямайки. — Конечно, она еще не совсем сформировалась, но развитие идет хорошо. Детки, рожденные от матерей с эклампсией, очень часто выглядят как маленькие педерасты.

— Она совсем не похожа на маленького педераста, — обиженно возразила Джессика.

Но все равно она была благодарна медсестре за участие.

Действительно, первые три дня жизни Поппи прошли успешно. Она начала самостоятельно дышать, уже выпивала крошечные порции молока — сцеживаемого у Меган, но скармливаемого опытной медсестрой отделения интенсивной терапии, — и даже прибавила в весе.

Но во всей этой истории было еще кое-что. Джессике стало ясно, что случай с ее сестрой — тридцатичетырехнедельная беременность и рождение недоношенного ребенка — не самое плохое, что может случиться в жизни.

В отделении интенсивной терапии Джессика не замечала детей меньше Поппи, хотя ей говорили, что они поступают сюда чуть ли не ежедневно. Однако в первый день она увидела здесь мальчика с врожденным пороком сердца, а во второй — еще одного мальчика, толстенького и розовощекого малыша, который родился с синдромом Дауна.

И медсестры, и врачи делали для этих детей все что могли («Хотя что они могли сделать?» — думала Джессика), а родители покорно стояли рядом со своими детьми, иногда всхлипывали, иногда просто молчали. Родители мальчика с синдромом Дауна уже имели дочь пяти лет, совершенно здоровую девочку. «Если первый раз все проходит успешно, — думала Джессика, — то люди расслабляются. Начинают думать, что несчастья затрагивают только чужие семьи. А потом вдруг — раз! — и их мир разваливается на части. И они понимают, что на этот раз несчастье коснулось их самих».

Сперва Джессика хотела сказать этим людям несколько ободряющих слов. Например, она могла бы сказать, что их малыши очень хорошенькие — даже несмотря на то, что лежат здесь в шерстяных шапочках, нахлобученных по самые глаза. Что недоношенные девочки — просто красавицы, хотя те больше напоминали кусочки бледного филе в мясных отделах супермаркета. Но Джессика поняла, что не в состоянии подобрать подходящие слова для людей, чье несчастье было гораздо значительнее ее собственного.