Янычар и Мадина - Лора Бекитт

Только тут Мадина увидела, какие у него глаза – словно выцветшие, смертельно усталые, обведенные темными кругами. Она поняла, что муж держится на ногах лишь благодаря усилию воли. А что, Мансуру почудилось, будто внимательный, любящий взгляд женщины проник ему в душу, и он ощутил прилив сил, подобно тому, как озябший человек, пригубив чашу вина, ощущает приток тепла к продрогшему телу.

– Ты сможешь сражаться, отец? – Спросил Ильяс, вынимая саблю. – Надеемся обойтись без этого, но…

Мансур отшатнулся.

– Нет… Я не могу допустить, чтобы ты рисковал своей жизнью! Я достаточно пожил на свете, а ты еще слишком юн. К тому же здесь твоя мать – нужно подумать о ней!

Ильяс покачал головой.

– Я не отступлюсь от своего решения. Мы не станем дожидаться, когда ты умрешь под пытками или тебя казнят. Мать согласна со мной. Она сама придумала, как тебя освободить. Я бы не догадался!

Мадина кивнула. Ее глаза были сухими, а во взгляде читалась непреклонная решимость.

Мансур взял саблю и встал рядом с сыном. Когда охранник открыл дверь, у его лица блеснула сталь.

– Тихо, – сказал Ильяс, – а ну, снимай одежду! А еще назови свое имя!

Они вышли втроем: две «женщины» и «охранник».

– Я провожу их! – Ильяс махнул рукой своим «товарищам», ожидающим в конце коридора.

Он отворачивал лицо, а спрятавшийся под покрывалом Мансур согнул плечи и склонил голову. Мадина старалась заслонить его от взоров охранников.

Они дошли до ворот. К счастью, здесь было довольно темно.

– Это я, Кудрет, – небрежно произнес Ильяс. – Откройте ворота.

Мадина чувствовала, как сильно напряжены нервы сына. Одно неверное слово, жест, шаг – и может случиться непоправимое.

Ворота со скрежетом отворились, и три фигуры проскользнули наружу.

– Эй, а ты-то куда? – Спросил охранник, и тогда троица бросилась бежать.

Мадина схватила Мансура за руку и что есть духу устремилась вперед, туда, где возле древнего колодца, окруженного деревьями, была привязана лошадь. Ильяс же развернулся и ринулся в атаку.

Мадина взяла за повод Нура, но Мансур опередил ее, подсадил в седло, а потом и сам взобрался на коня.

– А как же Ильяс?

– Не беспокойся! Он нас догонит!

В голосе женщины звучала такая уверенность, что Мансур не стал задавать лишних вопросов. Они устремились вперед, в мир темных теней, в запутанные и плохо освещенные ремесленные кварталы. Эта скачка была не менее мучительна и опасна, чем переход через Сират,[47]«более тонкий, чем волос, и более острый, чем меч». Когда они, наконец, были в безопасности, Мансур медленно слез с коня на землю и потерял сознание.

Ильяс убил двух напавших на него стражников и кинулся к колодцу. Это был аязамас, давно высохший священный греческий колодец, почитавшийся также и мусульманами – больше из суеверия и страха. Молодой человек размотал веревку с «кошкой» и быстро спустился вниз. Ильяс надеялся, что тюремная стража не станет обыскивать окрестности. Едва ли охранники рискнут приблизиться к такому месту, да еще ночью!

Колодец оказался столь глубоким, что в нем не было слышно даже стрекота цикад. В ушах отдавались лишь громкие толчки бешено колотившегося сердца. Ильяс поднял голову и посмотрел вверх, в небо, в центре которого сияла луна. Внезапно ему показалось, что он очутился в особенном, отрезанном от всего прочего мире. Ильяс испытал необыкновенное чувство, которое не посещало его уже давно – с тех пор, как он начал воевать: находясь наедине с луной и звездами, молодой человек ощутил внутреннее равновесие и нерушимый покой в душе.