Дикий горный тимьян - Розамунда Пилчер

Он стал думать об Оливере. При первой же встрече между ними возникла антипатия. Подобно собакам, они обошли друг друга и ощетинились. Джон уверял себя, что его антипатия необоснованна, инстинктивна, и как хорошо воспитанный человек, находящийся в чужом доме, всячески старался не показывать ее. Но антипатия была взаимной, и очень скоро Джона стало возмущать небрежное отношение Оливера к Виктории, его бесцеремонное обращение с Родди и почти полное отсутствие интереса к собственному ребенку. Уже через два дня общения с Оливером Джон понял, что ему неприятно иметь с ним дело. А теперь, после безобразной сцены за обеденным столом, он терпеть его не мог.

— Если ты останешься с Оливером, ты выйдешь за него замуж?

— Не знаю.

— Что ты имеешь в виду: ты не захочешь выйти за него или он на тебе не женится?

— Не знаю. — Бледные щеки ее порозовели. — Не знаю, захочет ли он… Он такой чудной. Он…

Душа Джона вдруг переполнилась неистовым непривычным гневом. Он грубо прервал ее:

— Виктория, не будь дурой. — Она уставилась на него широко открытыми глазами. — Да-да, именно это я хочу сказать. Не будь дурой. Перед тобой целая жизнь, прекрасная и многообещающая, а ты говоришь, что выйдешь замуж за человека, который, возможно, не любит тебя настолько, чтобы на тебе жениться. Брак — это не любовный роман. И даже не медовый месяц. Это работа. Долгий и тяжкий труд, когда оба партнера работают не покладая рук. Удачный брак меняется, совершенствуется, но при этом всегда становится все лучше и лучше. Я видел это на примере своих родителей. Неудачный же брак потонет в сумбуре мелочных обид и взаимных упреков. Это я тоже пережил, предпринимая мучительные и бесплодные попытки сделать другого человека довольным и счастливым. И почти всегда никто не виноват. Просто складывается общая сумма тысячи пустячных недовольств, несогласия, дурацких мелочей, которые в прочном браке игнорируются или забываются во врачующем акте любви. Развод — не выздоровление, а хирургическая операция, даже если в семье нет детей. А у вас с Оливером уже есть ребенок — Томас.

— Я не могу отступиться.

— Вполне можешь.

— Хорошо тебе рассуждать. Твой брак хоть и распался, но у тебя остались родители, работа. У тебя есть Бенхойл, как бы ты ни решил с ним поступить. Если у меня не будет Оливера и Томаса, у меня не будет никого и ничего. Ничего дорогого для меня и никого, кому я была бы нужна.

— У тебя есть ты.

— Наверное, этого мало.

— В таком случае, ты себя очень сильно недооцениваешь.

Виктория поспешно от него отвернулась, и ему снова пришлось довольствоваться ее затылком. До него вдруг дошло, что он кричал на нее, и это его удивило, потому что впервые за много месяцев он принял близко к сердцу чужую жизнь и был так задет, что даже позволил себе повысить голос.

— Извини меня, — сказал он хрипло.

Виктория ничего не ответила и не двинулась с места.

— Это только потому, — произнес он более мягко, — что мне просто больно видеть, как ты портишь себе жизнь.

— Ты забываешь, что это все же моя жизнь, — сказала она обиженно, совсем как ребенок.

— И жизнь Томаса тоже, — напомнил он, — и Оливера.

Она по-прежнему не двигалась. Он взял ее за локоть и повернул к себе. Сделав над собой усилие, она посмотрела ему в глаза.

— Тебе придется очень любить Оливера. Гораздо больше, чем он любит тебя. Чтобы ваша жизнь как-то сложилась.

— Я знаю.

— Значит, ты идешь на это с открытыми глазами.

— Я знаю, — повторила она и, потихоньку высвободив руку, добавила: — Видишь ли, у меня никогда никого не было. Никого, кроме Оливера.