Лихорадка - Лорен Де Стефано

Я — труп на движущейся каталке.

Я петляю по лабиринту коридоров. В венах тепло, в глазах все плывет.

Неожиданно я замечаю, насколько все… громкое. Санитары разговаривают, нет, перекрикиваются. Один из них держит у меня над головой пакет с какой-то жидкостью. Я смутно сознаю, что вся эта суматоха связана со мной. Но я — ничто. Я не могу говорить. Я бы даже решила, что не дышу, если бы не туман, оседающий на пластиковом куполе, который держат над моим ртом.

Не знаю, где я. Вокруг все незнакомое, кроме одежды санитаров.

А потом внезапно возникает нечто привычное.

Нечеткая рыжая шевелюра. Ладонь, прижатая к разинутому рту. На руках вопит младенец. Поспешные шаги.

— Стойте! — кричит знакомый голос, но они не слушают, и смутную фигуру с рыжими волосами проглатывает разделяющее нас расстояние.

Я закрываю глаза. Перестаю существовать.

Я не понимаю, что уже всплыла из темноты — спустя многие годы, по моим ощущениям — до тех пор пока не слышу чей-то голос.

— Я ведь предупреждал, чтобы ты не убегала, — говорит Вон. В моем сне он стал черной птицей. Его когти разрывают мне кожу. Кровь капает у меня из руки. Я лежу совершенно неподвижно, чтобы он счел меня мертвой. С падалью не развлечешься, и я не допущу, чтобы мое поражение доставило ему еще больше радости.

— Рядом с моим сыном у тебя было все. Любовь, безопасность. Но ты упорствовала, так ведь?

Его дыхание — жаркий ветер.

— Упрямо стремилась уйти, и я позволил тебе это сделать. — Он вздыхает. — На самом деле ты оказала мне услугу. Линден от тебя отрекся.

Сознание постепенно возвращается ко мне, но я не позволяю ему сделать этого окончательно. И перед тем как снова уплыть в беспамятство, слышу слова Вона:

— Теперь ты принадлежишь мне.

«Ты принадлежишь мне».

Как бы глубоко меня ни хоронили мои сны, эти слова не уходят. Они возникают на табличках с названиями улиц. Они напевом срываются с губ утомленных девиц мадам. Их несет с собой шорох октябрьской листвы. Они расцветают на лилиях, раскрывающих свои лепестки, похожие на лучи морских звезд.

Порой я открываю глаза, и меня встречают санитары, которых я никогда раньше не видела. Они отводят взгляды, протирая мне кожу тампонами, вставляя и извлекая внутривенные катетеры в локтевой вене, меняют судно, делают записи в папках и уходят без единого слова. Я жду Вона, но он посещает меня только в кошмарах. Мне видится, будто он стоит на пороге со скальпелем или шприцем — и я просыпаюсь в холодном поту. Так длится, наверное, вечность. Точное время узнать невозможно: в стене фальшивое окно — единственное, что находится в комнате помимо приборов, — а в нем всегда сияет фальшивое солнце, освещающее поле с фальшивыми лилиями.

Когда санитары уходят, слышится звук тихо закрываемой двери, и я остаюсь одна. Рядом нет Дженны, которая составила бы для меня план побега, нет Габриеля, который проскользнул бы тайком поговорить со мной, нет Дейдре, которая приготовила бы мне ромашковую ванну. И нет Линдена, который рисовал бы свои унылые изящные картины или ложился бы ко мне в постель и обнимал, пока я не засну.

Это хуже смерти — остаток моих дней медленно утекает; проходит в болезни, уколах и одиночестве. Наверное, самое худшее — одиночество. Санитары упорно не желают со мной разговаривать, даже когда я прихожу в себя достаточно для того, чтобы наблюдать, как они работают. Иногда, когда я зависаю между реальностью и сном, мне грезится, что они приносят мне леденцы «Джун Бинз» (всех цветов, только не голубые) или шампанское, которое мы с Линденом пили на приемах. Но мне никогда не снится никто из тех, кто для меня важен. Возможно, так мой разум прощается со всеми, кого я любила.

Я начинаю завидовать убитым девушкам, которых Сборщики не сумели продать. Моему брату было бы легче найти мой труп, погоревать, но жить дальше, зная, что произошло. Однако я больше не стану о нем думать. Я прогнала его даже из самых мрачных моих снов. Вместе с Габриелем, солнечным светом и даже с Мэдди.

Моей решимости хватает ровно до момента, когда, открыв глаза, я вижу на пороге моей комнаты маленькую девочку. На ней тонкая больничная рубашка, как и на мне. Глаза у нее такие же, какие были у Дженны после ее смерти. Кожа пожелтевшая, руки в синяках от инъекций. Дейдре шатается, словно вот-вот упадет. Мне хочется думать, что она — очередной дурной сон в этом прибежище кошмаров. Или привидение. Но я несколько раз моргаю, а она по-прежнему здесь.

— Дейдре, — шепчу я. Это первое слово, которое я произнесла за тысячу лет. — Только не ты… не тебя…

— У вас в комнате так светло! — говорит она, и в этих усталых словах я узнаю мою верную горничную. — Остальные комнаты он держит в полумраке.

Я начинаю рваться из фиксирующих мое тело устройств. Не знаю, зачем. Даже если бы я сумела встать с этой постели, что я могу сделать для спасения Дейдре? Горничная босиком шаркает к кувшину, стоящему на одном из приборов. Она приносит чашку воды и, приподнимая мою голову, вливает ее содержимое мне в рот. Я не удивлена тем, насколько жадно пью: когда санитары дают мне воду, то ее бывает не больше нескольких чайных ложек за раз. Видимо, в эксперимент входит обезвоживание.

— У вас губы обветрены. — Она хмурится. — Жаль, что мне нечем это исправить.

— Что с тобой случилось? — спрашиваю я. — Что он сделал?

Она качает головой и гладит меня по щеке. Хотя бы ее ручонка кажется мягкой и знакомой. Это невольно приносит утешение — и я себя ненавижу. С ней произошло что-то ужасное, и виновата я. Потому что оставила ее здесь. Мне следовало бы подумать, что у Вона на нее окажутся свои жуткие планы.

— Мне очень жаль, — шепчу я.

— Тс-с! Я слышу, что он идет. Представьте, что оказались в каком-нибудь хорошем месте, и засыпайте.

Приближаются чьи-то шаги. Ее лицо темнеет от тревоги.

— Тс-с!

Дейдре проводит рукой по моим векам, заставляя их опуститься, и поспешно уходит. Она бежит почти бесшумно. Она не взрывается кровавыми брызгами и не исчезает. Я уверена в том, что она была настоящая. Я слышу, как дальше по коридору закрывается дверь.

Дейдре сказала, чтобы я представила себе, будто нахожусь в каком-то хорошем месте.

Мне снится, что на мне тот свитер, который она связала. Она стоит в отдалении, обхватив ладонями морскую звезду, и моргает, как затвор на фотообъективе. Океан лижет ее и мои ноги, желая нас утопить.