Вера - Алиса Клима

– Так неужто будет?.. – выдохнула Федосья.

Ларионов замешкался, чувствуя неловкость перед женщинами, которые знали теперь, чего он хотел от Ирины, как и об ее отказе.

– Так это отлично! – воскликнула Клавка. – Вот, Григорий Александрович, мировой вы наш начальник! Так мы такой зал состряпаем, вы потом оттуда выходить не захотите.

Невольно все улыбнулись, и Ларионов тоже. Он посмотрел на Ирину и заметил ее растерянность, она не ожидала такого исхода. Ларионов взял лист бумаги, и женщины тут же окружили стол. Потом привели Скобцева – невзрачного, с квадратным носом, на кончике с зарубкой бобыля, – и тот стал давать дельные советы. Кузьмич говорил свое про лесоповал, чтобы обеспечить лес для реконструкции, женщины щебетали восторженно о благоустройстве. Надо было все успеть сделать за несколько недель.

Ларионов неуклюже и смущенно приказал Федосье всех угостить чаем. Та радостно носилась между комнатами, быстро собрала скромный стол в кухне, и заседание перенеслось из кабинета Ларионова туда. Заключенные с удовольствием пили чай и ели то, что собрала второпях Федосья. Инесса Павловна чувствовала, как ей хотелось плакать от благодарности к Ларионову за его доброту. Все вдруг стали счастливы, и воцарилась веселая и радушная атмосфера. Ларионову нравилось слушать, с какой искренней вовлеченностью эти люди обсуждали строительство на зоне, как они шутили, вспоминая прошлую жизнь. Эти разговоры были ему ближе и приятнее, чем пошлые и однообразные беседы с военными, Тумановым и другими энкавэдэшниками.

Но Ирина была грустна. Она думала об Анисье и о том, как жестоко было ее закрыть в изолятор. Она стояла у огня и не могла участвовать в обсуждении планов реконструкции.

Ларионов оставил своих «гостей поневоле» и подошел к ней. Он оглядывал ссадину на ее лице и чувствовал себя неуклюже.

– Не больно тебе? Я позову Сашу, – сказал он вкрадчиво.

– Нет, нет, это лишнее… – Ирина вздрогнула.

Ларионов переминался с ноги на ногу.

– Ты хоть рада? – спросил он тихо.

Ирина потерла лицо руками.

– Как вы могли так с ней поступить? – резко, но спокойно прошептала она.

– Ну что ты в самом деле? – Ларионов нетерпеливо пожал плечами. – Неужели я снова огорчил тебя?

– Огорчили? Вы отправили в ШИЗО женщину, вашу женщину! – без жалости и милосердия…

– Ира, – прошептал он, заметив, как на них стали коситься люди, – перестань, прошу тебя. Она напала на тебя.

– И что же? Изолятор для всех?

– Да, – промолвил он. – Там могут быть все, раз даже ты там была. Палачи безжалостны.

Ирина вспыхнула, а Ларионов смотрел на нее сверху вниз, не скрывая свою привязанность, как и знание того, как он ей противен, как и горечь от этого.

– Я никогда не смогу вас понять, – сказала она, чтобы скрыть свое смущение: ей было больно признать, что он был интересен ей.

– Я знаю, – спокойно ответил Ларионов. – Неужели ты думаешь, что я настолько жалок, что не понял, как ты презираешь меня? И что я всегда для тебя буду худшим из всех падших людей этого лагеря? Не говори мне этого больше, Ириша. Я уже сам знаю все о себе. И все, что ты говорила обо мне, так и есть. Я – падший человек и таковым всегда буду для тебя и, самое страшное, для себя самого.

Ирина слушала его, едва дыша. Покой в его голосе был обреченностью. Все презрение к нему, отторжение его вдруг стерлись, и остались только жалость к этому одинокому человеку, который вдруг говорил ей такие страшные слова о себе. Она потерянно смотрела на огонь в печи, а он смотрел на нее. Он так хотел умыть ее лицо, в грязных разводах и кровоподтеках. Как бы он желал дотронуться до ее лица, и сам не зная отчего.

Ирина чувствовала, что была готова заплакать от сострадания. И просто молчала – напряженно, тяжело дышала. Ларионов видел ее волнение и чувствовал, как в груди его сжимается что-то от боли. Неужели она не понимала, что он не собирался ее обижать? Неужели ждала от него жестокости?

– Ира, – сказал он, – поди умойся, у тебя все личико измазано. И кровь запеклась. Я все же позову Сашу, чтобы хоть йодом тебе обработала ранку.

Ирина посмотрела на него, думая, как все это было ужасно и как они оба были несчастны теперь, и поспешно ушла умываться. А он раздосадованно смотрел ей вслед.

Там у рукомойника она долго стояла, рассматривая свое отражение в зеркале. Как все могло так сложиться? Как могла так обходиться с ней жизнь? Но весь ужас был в том для нее, что он нравился ей. И именно оттого, что Ирина это понимала, она должна была держаться от него подальше. Все и так слишком далеко зашло.

К ней приковыляла Федосья.

– Дитятко, – начала она напевно и нежно, – вот тебе полотенчико свежее.

Ирина вытерла лицо и смотрела опустошенными глазами на Федосью.

– Ну, что ты сумасбродствуешь? Уж весь лагерь видит, что мужик сохнет, а ты так…

– Оставь меня в покое, – устало промолвила Ирина.

– Ну, неужто так не мил тебе он? Неужто так воротит?

Ирина смотрела на Федосью усталыми глазами.

– Ни от кого я не хочу так бежать прочь, как от него, – тихо сказала она.

Ирина говорила это, а по щекам ее уже прокладывали бороздки слезы. Федосья прикрыла рот рукой.

– Батюшка, милостивый, горе прямо. Да как же так приключилось? Так ведь человек-то он неплохой даже, и хорош собой как…

– Я не желаю больше об этом говорить. Он – начальник лагпункта, а я – заключенная. Для меня это будет неизменно.

Федосья замялась. Она чувствовала неладное во всем этом, но Ирина была так холодна и решительна, что Федосья только мотала непрерывно головой.

– Ой, беда, да и только…

* * *

С момента, как Ларионов решил провести реконструкцию актового зала, работа Комитета приобрела совершенно иные масштабы. Ларионов приказал Губиной выделить стол и письменные принадлежности для Комитета в здании политчасти и библиотеки. В члены Комитета теперь добавились Скобцев и Файгельман: оба занимались строительно-монтажными работами. Был разработан краткий Устав Комитета, утвержденный Ларионовым. В Уставе было прописано много необходимых формулировок, которые могли понадобиться в случае проявления к его деятельности интереса со стороны НКВД. Цель Комитета была, следовательно, сформулирована как «усиление агитационной работы среди заключенных по внедрению в культурную жизнь принципов социализма и коммунизма», тогда как на практике цель его была создать деятельность для тупеющих и угнетенных заключенных, необходимую для