Эти вечные кости - Мэгги Ферн

Лис тоже упоминался — ещё один сюрприз. Хотя редко и подальше от меня. Оказывается, тогда он тоже был безжалостным флиртуном. Элрик убивал его и выбрасывал в лес — и это даже показалось мне забавным. Он считал их чем-то вроде братьев, дерущихся за любимую игрушку.

Старых, пугающих и невероятно жестоких братьев.

Я пролистываю вперёд. Большинство страниц заполнено описаниями секса, кормления, снова секса и несколькими упоминаниями о связи. Ничего конкретного, но она чувствует его через неё — его эмоции. Она расстроена, потому что он ведёт себя не как обычно. Он нервничает, беспокоится за неё.

Она не понимает, почему.

Ты и я — обе не понимаем.

Мои губы приоткрываются, слёзы высыхают, оставляя корку на лице, когда я открываю последнюю страницу последнего дневника. Буквы дрожат, изящный почерк становится небрежным и торопливым, страницы испещрены засохшими слезами, растёршими чернила. Руки дрожат, когда я провожу по ним пальцами, понимая без чтения, что именно нашла. Тошнота смешивается с нервами и предвкушением в животе, пока я прижимаюсь спиной к горячей, но постепенно остывающей стенке ванны на когтистых ножках.

Имоджен, сто семьдесят два года назад

— Ты не можешь этого вынести?! Скажи мне, Элрик, как я должна смотреть на тебя сейчас? Я чувствую твой страх, твою вину — она разъедает нашу связь. Ты волнуешься, не спишь, что-то происходит, но ты не можешь сказать мне об этом! Зато изо дня в день обрушиваешь на меня свои эмоции!

Горло горит от долгих криков, от попыток заставить его понять. Он не понимает. И не сможет — пока между нами тянется эта неуловимая нить, связь, сотканная из нашей крови. Когда-то она была утешением. И остаётся им… только теперь отравлена виной, страхом, тревогой и неизбывной печалью, что исходит от мужчины передо мной.

Как может один человек испытывать столько ужаса — и всё равно стоять прямо перед лицом этого?

Как я вообще могла заставить его улыбаться?

Почти месяц прошёл с тех пор, как он связал нас. То, что начиналось как самое прекрасное чувство — пустота в глубине моей души наконец заполнилась, наполнилась правильностью, любовью, — теперь осквернено тем, кто это сотворил.

Его тёмные глаза следят за мной, пока я мечусь по его кабинету. Всегда следят. Когда-то я считала это утешением, благословением. Теперь это царапает. Что-то происходит. Наверняка это сводит меня с ума так же, как и его.

Лицо его — воплощение стоицизма, но я знаю правду. Искусная маска больше на меня не действует. Это разрывает его изнутри; я разрываю его.

Но почему?

— Что я сделала не так? Чем заслужила такие чувства?! — умоляю я, с трудом проглатывая ком в горле.

— Дело не в том, что ты сделала, Syringa.

Мысли кружатся в голове, слёзы стекают по щекам. Мы спорим часами, днями. Кажется, я теряю рассудок. Взгляд падает на заострённый нож для писем на его столе. Я сжимаю челюсть: с тем, кто ведёт себя совершенно неразумно, невозможно договориться разумно. Значит, я тоже буду неразумной. Он не двигается. Его ленты застыли, успокаивая мою разгорячённую кожу, когда я хватаю нож со стола.

Всё замирает — так тихо, когда я подношу лезвие к горлу. Мои действия кажутся нелепыми даже мне самой. В них мало смысла, но эта связь, эта ужасная, прекрасная связь. Это его безумие просачивается в мою грудь, делая мысли чуждыми и странными. Это ожидание угрозы, которую я не могу понять или распознать. Раньше я не была пугливой, но теперь страх — единственное, что я чувствую.

Его глаза расширяются, острая волна агонии и ужаса пронзает связь, едва не сбивая меня с ног. Как может существо-бог бояться чего-либо?

— Имоджен… — предупреждает он. — Не надо.

Голос его полон рычания, но я уже не слушаю. Я вдавливаю лезвие в шею — лишь кончик, — пока не чувствую, как тёплая кровь выступает на коже, прежде чем он останавливает меня. Это лишь сильнее злит меня. Он даже не позволяет мне истечь кровью. Он в моих венах, всегда; его ленты бешено вздрагивают, когда я отступаю. Ноги едва не путаются в них, я спотыкаюсь, а они одновременно поддерживают и отпускают меня.

Я сразу ощущаю потерю.

Сколько бы раз я ни запрещала ему прикасаться ко мне сегодня, я не думала, что он действительно остановится. Это лишь укрепляет мою решимость. Он говорил, что связь разрушит всё. Боже, он был прав.

Всё разрушено.

В том числе и мы.

— Ты скажешь мне сейчас, что терзает мою грудь, или я вырежу это сама, — мой голос дрожит, но звучит твёрже, чем я ожидала.

Мама всегда говорила, что у меня талант к драматизму, к бурным, необузданным эмоциям. Она бы получила удовольствие от моего избранника. Я никогда не чувствовала ничего столь громкого и сокрушительного, как то, что исходит от этого человека.

Он встаёт с размытой грацией, которой я привыкла восхищаться — но не так, не когда это направлено против меня. Моё тело замирает… его власть над кровью, Бога Крови и Вечной Смерти, останавливает моё сердце. Я едва успеваю отреагировать, когда нож выпадает из моих пальцев, а его руки сжимают меня, словно тиски. Любящие и карающие, его власть отпускает меня — всё возвращается в норму, будто ничего и не было. Из горла вырывается всхлип.

— Ты чудовище.

Позвоночник покалывает, тело действует само по себе, когда его рука скользит по моей шее, удерживая нежно, но твёрдо.

— Да, моя милая пара, я чудовище. Это то, чего ты хотела, не так ли? Сломать и испытать остатки моего разума! Ты победила. Я расскажу тебе историю, достойную чудовища, и тогда ты по-настоящему будешь иметь в виду эти слова, когда в следующий раз их произнесёшь.

Я дрожу в его объятиях, не решаясь вдохнуть.

— В каждой из твоих жизней ты поразительно, ошеломляюще красива — и всегда другая. Каждый раз новое имя, незнакомое лицо, но душа остаётся той же. Ты всегда пахнешь сиренью, как в самой первой жизни. Шестьсот лет назад я впервые связал тебя с собой.

Он словно вздрагивает от воспоминания, но в нём нет радости. Это не тот нежный мужчина, которого я люблю. Это человек, обезумевший от ярости. Я знала о своём перерождении — удивительно, но я приняла это легко. Ничего нового. Он проводит пальцем по моему горлу в последний раз, прежде чем отпустить меня, позволяя устоять на ногах, а сам хватает нож. Я сдерживаю крик,