Самый скандальный развод - Анна Богданова

– Сюда! – крикнул Аполлинарий Модестович и, приподняв бочку, запихнул туда супругу – сам спрятался в кадке, что стояла рядом.

Тяжелые шаги снаружи звучали все отчетливее. Чудовище направлялось прямо к хате потомка величайшего русского писателя. Веронику Адамовну разобрало любопытство. Она не выдержала и, приподняв бочку, попыталась удостовериться – неужели и вправду медведь открывает дверь Миколушкиной хаты? Бочка пробежала метра два, потом опрокинулась, и Вероника Адамовна оказалась лицом к лицу с чудовищем.

– Шо таке? Маты моя ридна! – испуганно воскликнуло чудовище голосом Миколы Тарасовича Яновского.

– Аполлинарий Модестович! Вылезайте! Это Миколуфка в фкури медведя! – в неописуемом восторге крикнула она.

– О! Кацапье поганое привалило! – недобро проговорил праправнук Гоголя. – И шо в кухвы позализалы?

– Куда-с? – не понял гоголевед.

Предок указал на бочки, вошел в хату и закрыл за собой дверь.

– Миколуфка, пусти нас!

– Мы приехали-с за тобой! – кричали наперебой супруги, но потомок Николая Васильевича и не думал их пускать.

Гоголеведы снова забегали вокруг мазанки, стучали в дверь и заглядывали в крохотное окошко – там, внутри, при свечке, таксидермист Микола вплотную занялся шкурой медведя.

Так прошел еще час – супруги хоть и находились в постоянном движении, однако ночной холод давал о себе знать, и Аполлинарий Модестович отчаянно забарабанил в дверь.

– Шо надо?

– Миколуфка, пусти нас, или мы тут околеем, – слезно просила Пулькина мать.

– Да шоб вы облидинилы, москали негодные! Шоб вам на том свити черти вси чупрыны пообжигалы!

– Миколуфка, мы понимаем твое негодование! Ты весь уодился в своего великого пьедка! Так же ненавидифь чиновничество и бюокатию! Но повей, мы обо всем договоились! Вся литеатуйная Москва ждет тебя, затаив дыхание!

– Идить, умойтесь наперед! Сдалася мени ваша Москва заскорузлая!

И тут вдруг супруги поняли, что потомок ехать никуда не желает и вряд ли они его уговорят.

– Хоть бы волосок с его головы съезать для анализа! Хоть фто-нибудь в Москву пьивезти! – воскликнула Пулькина мамаша, достав из сумочки носовой платок.

– Нам непременно нужно попасть внутрь-с! – решил Аполлинарий Модестович и опять забарабанил в дверь, но потомок великого писателя уж не обращал на незваных гостей никакого внимания, а, будто издеваясь, громко пел песни – так, чтоб снаружи слышно было:

– Не женися на богатiй,

Бо вижене з хати,

Не женися на убогiй,

Бо не будеш спати.

Оженись на вольнiй волi,

На козацькiй долi...[1]

Супругам казалось, что песне этой не будет конца. На улице уже светало, когда Микола Тарасович затянул свою любимую (так же громко и монотонно) – о том, как его «со сранья маты побудыла» и в то время как «маты» «ши з ракамы взварыла», он с кем-то «пийде по сыру картошку».

В шесть часов утра на пороге появился он сам и, предусмотрительно закрыв дверь на ключ, решительными шагами подошел к кухвам. Через мгновенье гоголеведы услышали звук, похожий на тот, как если бы включили водопроводный кран под сильным напором.

– Баночка! Нужна баночка! – в крайнем возбуждении прокричала Вероника Адамовна, видимо, надеясь осуществить анализ ДНК путем сравнения мочи потомка и соскоба с ребра его знаменательного предка. Однако, к великому сожалению, баночки не оказалось.

– Пусти нас, Миколуфка! – не отступала Вероника Адамовна.

– Влизлы свыньи в хату, да и лапы на стол сують! – отвечал «Миколуфка», собираясь снова исчезнуть за дверью.

– Микола Тарасыч, если не хочешь в Москву ехать, так дай хоть с головы несколько волосков состричь для анализа-с! – взмолился Аполлинарий Модестович.

– Дулю вам, а не чуб! – довольно грубо сказал праправнук Гоголя и изобразил комбинацию из трех пальцев. – О, сатанинське наваждение! Шоб вас тарантасом переихало! Шоб вам всю жизнь камнями давытыся! – прокричал потомок и плюнул в гоголеведов. И тут произошло чудо – Вероника Адамовна каким-то непостижимым образом изловчилась и на лету поймала плевок носовым платком.

Усталые, окоченевшие, но счастливые, Аполлинарий Модестович с Вероникой Адамовной поплелись прочь от хаты потомка великого русского писателя, автора бессмертного «Портрета». Теперь у них была возможность сравнить плевок Миколы Тарасовича с соскобом драгоценного ребра, которое дожидалось их в ячейке московского коммерческого банка.

– Представляешь! За плевком в такую даль ездили! – Пулька залилась гомерическим смехом и, выключив диктофон с речью праправнука Гоголя (ее родители записывали каждое его слово для будущих поколений), налила нам еще по стопке разведенного спирта.

По приезде в Москву супруги сломя голову помчались делать экспертизу драгоценного ребра, кинулись анализировать его с не менее драгоценным плевком Миколы Тарасовича Яновского с носового платка Вероники Адамовны Дерюгиной.

Вердикт был таков: Микола Тарасович Яновский не является потомком великого русского писателя Николая Васильевича Гоголя, автора бессмертной «Пропавшей грамоты». Когда Пулькина мамаша узнала результат, лицо и шея ее покрылись пурпурными пятнами, руки задрожали, и она рухнула заживо прямо на пол в кабинете того самого специалиста, который посмел сказать подобную гадость ей в глаза.

Придя в себя после того, как Аполлинарий Модестович на пару с гнусным неквалифицированным специалистом обрызгали ее водой, подобно тому, как ретивая хозяйка при глажке пересушенного белья прыскает на него изо рта, Вероника Адамовна повторила знаменитую, ставшую крылатой, фразу Станиславского:

– Не вейю!!! – сказала она это так враждебно, так категорично – поистине с тремя восклицательными знаками, чем ввела в крайнее замешательство неквалифицированного специалиста. Аполлинарий Модестович поспешил взять ее под локоть и буквально силой вытащил из кабинета.

Придя домой, Пулькина мамаша молчала в течение двух часов. Муж наблюдал за ней с беспокойством. И вдруг, первый раз за всю совместную жизнь, Вероника Адамовна, которая отличалась кротким, спокойным характером, посмела поднять на мужа голос:

– Я поняла! Я все поняла! Сейчас в мою голову пьифла гениальная идея!

– Какая-с, милочка? – поинтересовался Аполлинарий Модестович.

– Ты пьивез не то ебъо! Это не ебъо Гоголя! Может, оно пьинадлежит Иванову, Петъову, Сидоову, но не Николаю Васильевичу!

– А может, это вы, голубушка-с моя, успели высморкаться в свой носовой платок до того, как поймали на лету плевок Миколы Тарасыча?!

– Платок был чист! Я туда не смойкалась! – яростно прокричала она и рассказала мужу все-все, что скрывала от него долгое время и на какие жертвы шла ради науки.