Центумвир - Александра Лимова

Не смотри на него, – стуком молотка внутри.

Не смотри, блядь! – Ударами кувалдой.

– Илья. – Мой голос негромкий, но хлесткий, когда резко повернула голову к брату, с непроницаемым лицом подавшегося вперед, чтобы его жена перестала с неодобрением глядеть на Яра, все так же лежащего на моих коленях, отставив локоть и прикрыв ладонью глаза.

Сглотнула и отвела взгляд. Меня украл шум зала. Он был пределен. Торжество. Безобразное, зарожденное только неистовой жаждой быстрой наживы, легких и больших денег. Безвкусный блеск на фальшивых гранях. Режущих, полосующих так, что, казалось внутренние органы вот-вот вывалятся из распотрошенного этим тела.

Вульгарное торжество, по своей сути, отталкивающее. Пугающее.

Запредельно возбужденное и какое-то ближе к животному, чем к человеческому. Будто смотришь отвратительное порно, где происходит грязный и мерзкий трах.

Грязный, потому что участники в грязи и не только в ней, но им совершенно плевать. Им нравится вонь жадности, смрад алчности, это в их возбужденных криках.

Мерзкий, потому что этот трах со страстью, с жуткой звериной напористостью, где есть только одно только желание – получить удовольствие, как можно быстрее, как можно больше.

Порвано.

Движением человека, лежащего головой на моих коленях.

Человека, встающего на ноги. Шагнувшего к краю ложи и внимательно наблюдающего за морем безумия под своими ногами. Глядящего на массовый суисайд. Если он сейчас уйдет на этом рейве… если хоть одно проявление довольства этим уебищным миром, котором он правил….

Я смотрела на него не моргая, чтобы ни мгновения не пропустить, не чувствуя, как по щекам сбежали слезы от внутреннего напряжения, полосующего на части. Если сейчас хоть одна эмоция торжества… я с этого балкона сброшусь. Последний звоночек, Яр, и все будет кончено. Я знаю, что  ты не отпустишь, но жить с тобой я не смогу. Молю, пожалуйста, не убивай меня…

И он отстраняет руку от перил, сквозь ресницы глядя на море безумства. Подает руку мне. И я переплетаю пальцы с ним. Свои холодные с его едва теплыми. А он рывком меня перед собой, сплетая наши руки под моей грудью. Ему тоже холодно здесь… А еще нечеловечески больно, но он здесь…

– Я не люблю смотреть на это. – Голос негромок, ровен, безэмоционален. – Не хотел ехать сегодня. – Выдох касается моей пряди, жжет кожу щеки, хотя он тоже ровный, обычный. – Потому что боялся, что увижу в твоих глазах то же самое, что в их. – Обжигало то, о чем он говорил. То сытое удовлетворение позади, молчаливое упоение тем, что спереди было болото, неистово бурлящее смрадом разложения. – Я боялся этого семнадцать дней. Я боялся этого, когда запретил скрывать правду, которая тормознуть все вот это сможет. Не до конца, разумеется. Они все равно бы пришли. И вот эти, что сзади, смотрели бы так же. Ален… Сегодня, сейчас, мне было пиздец, насколько страшно, что ты будешь так же… смотреть.

Я работала. Улыбнулась, прикрывая глаза. Я спасалась от него в работе, хуея от того, как активно все идет, несмотря на подкосы. Хуея, как забивают на правду. И работая дальше. А он посчитал это за алчность. Он пришел сюда, чтобы принять. Мою алчность и меня, чтобы утвердиться точно и снова быть одному в этом тошнотворном пореве.

– Их много. – Мой голос тонет в аплодисментах, в вони травящей воздух.

– В разы больше. – Ровно на ухо, но едва-едва заметно дрогнул голос. – Самое худшее, что я вижу всю свою жизнь, вот это – каждый из них прекрасно понимает, что происходит на самом деле. Они все всё знают. – Шепотом, почти потонувшим в овациях, когда на сцену вышла певица. – Все равно находятся здесь. И так происходит  постоянно.

– Везде? – прижалась к нему спиной, чувствуя как все это давит, как физически давит и хочется немедленно помыться. Оттереть все это с кожи. Сдирая с ней.

– Абсолютно. Везде, во всем и всегда.  – Улыбка в голосе. Злая, агрессивная, саркастичная. Болезненная, как бы это не подавлял. Папа уходит на рейв. Такой рейв, где все эти сдыхают от передоза, а он упрямо дышит. Смрадом. Но не вкидывая дозу, потому что в отличие от них, не в поисках прихода. Потому что в поисках движения воздуха в склепе, где все давно и массово разлагается. И ему от этого хуево, потому что не может вдохнуть полной грудью, только по необходимости... Не может ни вдохнуть, ни сдохнуть и разложится как все они. Ему очень давно хуево от этого, но дышит. Разложением. Не сдыхает, хотя, казалось бы... просто один раз преклони колено и уже никогда не будешь страдать. Будешь разлагаться с оргазмами. Как все они... Но, – Мир цикличен. Не меняется. И никогда не поменяется. – Выдох неровный, веяние тяжелое, невидимое, за пределы его, в попытке отгородить. Меня. От этого. Где он стоит годами. Стремится оградить, только от такой массовой истерии жадности не закрыться ничем. – Те, что сзади… дай им сейчас волю над этими, которые внизу и сдохнуть захочешь от полного дерьма… потому что бежать некуда. Это везде.

– Здесь душно. – Горло спазмировано и весь этот смрад под кожей, давит на органы. До чувства тошноты. – Яр, поехали домой.

Обернулась. В ложу, где слетали короны.

– Илья! – мой рык и ужас от поволоки дурмана в его глазах.

И одновременно Яр сжимает подбородок Вадима пальцами, резким рывком поворачивая его лицо к себе, глядя на него в ярости и произнося неслышное, но четко читаемое по его губам, очень понятное,  оттого и еще более пугающее: «внизу – на чеку, на верху – в оба. Руку протянешь, даже чтобы насладиться – сроднишься и тогда долго не протянешь. Приди в себя. Ты мне нужен. Ты. Мне. Нужен».

Вот поэтому. Вадим никогда не переступит черту, даже если я была бы настолько тварью, что утягивала бы его за эту черту. Человечности. Эта черта высечена в нас обоих, и мы убьем за это, парадокс, но да. Убьем. Потому что дело совсем не в том, что руки Яра, проведшего черту, могут обагриться, если заступим. Дело в том, что не успеют обагриться. Мы сами. Суисайд. Вадим. Я. Яр. Сразу же. Тотчас, когда дойдет до органа, руководящего бессмысленном в этом мире телом.

И взгляд Вадима осознанный, охуевший, что он так близко к заступу и упустил это, и тень поволоки резко сброшена, зло отринута, гневно раздавлена. Почти единовременно с возвращенной ему его короной, почти одновременно с еще одной короной, возвращаемой  моим отчаянным от ужаса с яростью призывом «Илья!» старшему брату, тут же отрезвевшему и глядящему мне в глаза. И чтобы окончательно прийти в себя, сжал пальцы своей беременной жены, повторяющей слова популярной песни, которую вторят восемь тысяч в унисон с селебрити на сцене, раскачивающей зал, как ей и было приказано. Не нами. Теми, что заглушали слова ее глупого трека своим пением в унисон.

Сердцебиение в срыв и Яр, отстранив пальцы от Вадима с уже непроницаемым лицом, переплетает наши руки и тянет меня на выход из этого смрада.

Дорога домой. Он на заднем сидение головой на моих коленях. Головой, что в таких тисках боли, о которой даже те, что читают статьи о мигрени, никогда не смогут представить всю глубину, весь спектр ада, что проживает он сейчас. Мигрень. Ага. У всех бывает. Да. Не дай боже…  А он проживает…