Ты — мой грех - Юлия Гауф

Я шептала, выкрикивала, говорила, плакала и билась. А он выкручивал мои руки, лежа на мне. И слушал с наслаждением, как любимую песню на репите. Именно из-за этого я и замолчала.

Не поможет.

Ему нравится всё это. Не знаю, наркотики ли так кардинально изменили Алексея, или он и трезвым играл со мной в джентльмена, развлекаясь, но сейчас передо мной зверь. И он откровенно кайфует.

Что мне сделать? Что я вообще могу сделать?

Не знаю. Не соображаю.

Может, не делать ничего? Я уже выдохлась, расслабилась, он все равно сильнее, и меня никто не спасет. На мои крики не реагировали, всем плевать, как обычно. Меня здесь могут разделать, или в кислоте растворить, но кто я такая? Да никто! Никому не нужная девка. Дианка только расстроится, если я не появлюсь дома. Мать не станет подавать никаких заявлений, отчим тоже, Рус… Рус умный, и послал меня куда подальше. Никто даже не узнает, если меня не станет, если он захочет поиграть до конца.

А он захочет. По глазам вижу — не выпустит живой. Сейчас вижу.

Нужно разозлиться, мне нужны силы, но тело ватное, безысходность трансформировалась в отупение, и мне как-то резко стало плевать.

— Эй, блядь, — он потряс меня за плечи, — заснула?

Хлопаю глазами, а тело почти не слушается меня. Его — слушается, трясется холодцом из-за этой встряски. Но одна радость — Алексей недоволен моим смирением.

Встал, скривив губы, поднялся с моего тела, и снова потащил куда-то за волосы.

Ну нет! Не могу! Пусть всё закончится сейчас, чем после насилия!

Мы у входа в спальню. В полной тишине, собрав все силы, плюнув на боль, равную снятию скальпа, я дернулась, и толкнула мужчину в спину руками и подставила подножку.

Всё случилось за секунду. Только что мне было невыносимо больно от хватки Алексея за мои волосы. И вот он уже отпустил их, и свалился лицом на пол.

На дверном косяке, об который мужчина ударился головой из-за моего толчка, небольшая красная полоска. Как от крови.

И она же расползается по полу. Не как в фильмах показывают, не огромной лужей. Небольшой, она льется из виска или из уха. Густая, почти черная.

В ужасе я склонилась над Алексеем, и закрыла лицо ладонями. Потому что увидела в этой лужице свое отражение.

Как в зеркале.

* * *

— Хватит, — прошептала я.

У Алексея снова звонит телефон. В третий раз. На его смартфоне на звонок установлена не стандартная мелодия, как это сейчас принято, а играет песня «Дойчланд» группы Раммштайн. Раньше я любила эту песню, а сейчас ненавижу.

— Хватит…

Телефон замолчал. Я снова побрела к мужскому телу. Кровью пахнет. И лужа крови… я думала что она не похожа на те огромные, которые демонстрируют нам с экранов? Нет, очень похожа. Теперь. Потому что это уже не маленькое черное зеркало, а лужа крови.

И она пахнет.

Здесь вообще пахнет неприятно. А окна не открываются, установлена сплит-система.

Прижала пальцы к мужской шее, отгоняя от себя тошноту, и… ничего. Снова. Он мертвый. Я сразу это поняла, но все еще надеюсь на чудо, и подхожу к Алексею из раза в раз. А затем отбегаю. Накрывает лютейшим страхом, почти до визга — я убила его! Господи, я человека убила!

— Убила, убила, убила, — повторяю зачем-то.

Снова опустилась на диван, отвернувшись от тела.

Телефон в комнате есть. Можно вызвать полицию, скорую. Даже нужно. Или нет? Нужно же? Да или нет?

Телефон снова зазвонил. Чертов «Дойчланд».

— Хватит, — зажала уши ладонями, согнулась, спрятав голову, и не выдержала. Метнулась к одежде, и начала натягивать ее на себя. На минуту стало легче — в этом проститутском наряде я чувствую себя менее грязной, чем голая.

Менее убийцей.

— Может, живой, все же? — прошептала, и в четвертый раз пошла ко входу в спальню.

Лежит. Не шевелится. Не дышит, но тело теплое. Как быстро он должен остыть? Может, это не смерть, а сильная травма?

Еще и эта кровь! Меня сейчас стошнит!

Я перевернула Алексея на спину с большим трудом, он неповоротлив, и… стал холоднее. Рука моя ходит ходуном, но я пересилила себя и приблизила ладонь к его носу. Ничего. Не дышит. И сердце не бьется, пульса тоже нет. Крови слишком много вытекло.

Он ударился виском.

И он мертв, пора это признать.

Я его убила.

Я.

— Господи, — завыла тихо, уже не сбегая от лежащего передо мной мужчины, — что делать? Что мне делать-то?

Уперлась ладонями в пол рядом с телом, не могу подняться. Может, лечь рядом, и умереть?

Я виновата или нет? Я же защищалась! Нужно позвонить в полицию, объяснить им, может, поверят. Есть же процедуры, криминалисты пусть работают, я… я не виновата!

Наверное.

Но чувствую я себя убийцей. Каким бы он ни был — я его убила, пусть и не планировала этого.

Мои ладони в крови. Все же, испачкалась. Села рядом, привалилась к стене спиной, и дала себе еще минуту, чтобы подумать. Хотя я в безвыходной ситуации. Даже если бы мы были за городом в хижине, я бы не стала прятать тело. Просто не смогла бы.

Еще одно табу.

В младших классах мы с подругой, с которой ходили в школу и обратно, узнали, что существует смерть. Убийства. Криминальную Россию посмотрели. И обе ужасались, обе не понимали, как же может человек жить дальше, лишив жизни другого человека! С детским непониманием это обсуждали. Этот разговор был один раз, мы часто обсуждали всякое-разное, как и все дети, но сейчас почему-то вспомнился тот далекий момент.

Я не изменилась с того дня, когда мне было восемь, и я шла в школу с одноклассницей, болтая про убийц. Это клеймо. После этого как дальше жить? Как спать? Как по утрам просыпаться? Как сестре волосы плести этими самыми руками, которые сейчас в крови? И ведь не обвинить никого, я сама сюда пришла, и сама всё сделала.

Сама.

Меня посадят. Не станет полиция меня выгораживать, для таких как я не работает презумпция невиновности. Сяду, и надолго.

— Нужно вызвать полицию, — пробормотала я, и даже поднялась на ноги.

Дошла до дивана, и села. А затем легла, свернувшись калачиком. Мне нужна еще минута, прежде