Лайки вместо цветов - Дарья Сойфер

– Прости, Брайан, – рассеянно пробормотал Соломатин, забыв все упрёки насчёт опоздания. – Мне надо идти…

– Издеваешься?! Мы же собирались гулять, а вечером будет вечеринка у одной моей коллеги… Джессика, ты её не знаешь. Но у неё всегда шикарные закуски, а подружки… Мэт, ты будешь в восторге!

– Некогда. Я уезжаю.

– Куда? Если тебе надо заскочить по делам, давай возьмём такси и…

– Нет, Брайан, мне надо вернуться в Москву.

Полёт был долгим не только из-за расстояния – ещё из-за того, что Соломатин так и не смог уснуть. Надевал маску на глаза – и всё равно видел перед собой текст на экране телефона.

Неужели правда? Неужели она, валькирия, зацикленная на работе, назвала принцем золотого принстонского мальчика? И что это? Поехала крыша из-за осознания непрофессионализма? Чувство вины? Или чувство поинтереснее?..

Да, Лера не написала «люблю». Но, во-первых, Матвей не был уверен, что такое слово вообще есть в её лексиконе. А во-вторых… Откуда взяться любви за неделю американских горок?

Времени поразмыслить было предостаточно. В полумраке салона Матвей смотрел на закрытые иллюминаторы, слушал сопение мужика в переднем кресле и отголоски музыки в наушниках парня сзади.

Не так давно Матвей понятия не имел о существовании Леры. А потом вдруг она появилась за стеклом того стейкхауса, и внутри щёлкнул выключатель. Соломатин не знал, как описать одним словом то, что происходило между ним и этой буйной журналисткой. Но действовала она, как наркотик: рядом с ней время текло иначе, мир расцвечивался неоновыми красками, как в «Аватаре», а без неё начиналась ломка. Может, вот такая сладкая любовь, когда гуляешь под луной в Париже или плаваешь в гондоле по венецианским каналам, просто не вариант Матвея? Вся эта сахарная мутотень, которую на День святого Валентина подают, политую шоколадом, за правду? Ну сколько бы Соломатин продержался в спокойных отношениях, где он – «котик», а она – «зайка», не заработав диабет? Может, он просто был из тех людей, которые не мыслят жизни без адреналина? Просто кто-то выбирает парашюты, кто-то альпинизм, а кому-то всё это с лихвой компенсирует одна кудрявая ведьма?

Последние дни Матвея мотало, как банан в блендере. Просыпался с единственным желанием увидеть Леру, засыпал, мечтая больше никогда её не встречать, сходил с трапа в аэропорту Кеннеди, чувствуя себя раздавленным, уничтоженным, преданным, – и снова летел над океаном в обратную сторону с таким ощущением, будто его держат в воздухе не гигантские крылья авиалайнера, а свои собственные.

Соломатин не представлял, что скажет Лере при встрече. Будет ли снова ругаться, кричать, злиться – или молча перекинет через плечо и потащит домой, чтобы заниматься любовью до первого инфаркта? Матвей не знал этого, даже проходя паспортный контроль, даже стоя под горячим душем дома, даже заводя «Порше» и вставая в традиционную утреннюю пробку понедельника. Соломатин знал одно: он едет в «Gloss» и никуда, чёрт возьми, не уйдёт, пока не поговорит с Лерой.

Паркуясь у здания редакции, Матвей мысленно готовился к стычке с Бельской, но замер, едва положив руку на дверь машины. Лера стояла метрах в десяти от него: запихивала картонную коробку в багажник покоцанной полудохлой «Хонды». Коробка влезать не планировала не столько из-за размеров, сколько из-за обилия барахла.

Гневно раскрасневшись и сдувая с лица пружинки волос, Лера распихивала сложенную палатку, фонарик, складную табуретку, что-то сердито бормотала под нос. Звукоизоляция салона не позволяла Матвею расслышать детали, но, даже без должного опыта в чтении по губам, он разобрал несколько нелестных эпитетов.

Через пару минут коробка, изрядно помявшись, всё же сдалась, – да и кто бы не сдался под таким напором, – и Лера торжествующе захлопнула багажник, пнула колесо, будто показывая машине, кто в доме хозяин, тряхнула растрёпанной шевелюрой и застыла, заметив знакомый «Порше». Медленно перевела взгляд на водителя, и глаза её округлились от удивления. И в тот момент Соломатин понял, что единственное, чего он хочет в эту секунду, немедленно поцеловать свою валькирию. Да, точно. Именно так он будет её называть. Пусть другие будут «котиками» и «зайками», а у него, Матвея Соломатина, ни много ни мало официально признанного принца, будет собственная Валькирия Гинзбург.

Улыбаясь, он выбрался из машины. Ещё никогда он не видел Леру такой испуганно-растерянной. Как девочка, которую застукали на табуретке за поеданием варенья с верхней полки, она смотрела на него, распахнув глаза и затаив дыхание. Ждала реакции. Нет, Матвей не собирался её мучить. Мог бы – но не стал.

– Тебя уволили? – спросил он, чтобы как-то начать разговор. Какая-то неловкая недосказанность висела между ними. И то, как закончилась последняя встреча, только усугубляло тяготы светской беседы.

– Вот ещё! – Она фыркнула упрямой кобылкой. – Я сама ушла.

– Дай угадаю: опять принципы?

– С некоторых пор… – Лера сглотнула. – С некоторых пор я не считаю себя вправе заниматься журналистикой. А ты? Ты вроде был в Штатах…

– Вернулся вот. – Матвей сунул руки в карманы.

– И зачем? – Она так плохо скрыла надежду, что Соломатин не смог не улыбнуться.

– Да так, – он шагнул к ней, – есть тут одна валькирия… Пропадёт ведь без принца на белом коне.

– Ты про меня?

– Ну, а про кого? – Он склонил голову, внимательно изучая её лицо, поправил непослушный локон. – Ты ж теперь без работы. Придётся делать тебя своей содержанкой. Знаешь, как это бывает? Совместное проживание, секс по первому требованию…

Лера облизнула пересохшие губы, не сводя с Матвея загипнотизированного взгляда.

– Ты ведь читал, да? В смысле статью? Ну, пост. Я имею в виду… Там, в блоге… – суетливо лепетала она. – Слушай, я сразу должна была предупредить… И извиниться… В общем, если вкратце: я налажа…

– У журналистов есть один большой минус, – нетерпеливо перебил Матвей и встал вплотную к Лере.

– А? – осоловело моргнула она.

– Вы слишком много болтаете, – и он закончил дискуссию жадным поцелуем.