Бывшие в падении - Александра Гейл

Но делиться соображениями я, по понятным причинам, не спешила.

– Остальных он смотрел три дня! – ревниво продолжила Эви, не дождавшись моей реакции.

Пришлось напомнить себе, что она правда не понимала, что давит на больную мозоль. Так-то я своих соседок обожала, несмотря на тот факт, что обе они были завидными поросятами местами с любовью к пьяным вечеринкам, неуместной откровенности или занудным нравоучениям. Здоровые девчонки, с которыми не соскучишься. Они своими чудачествами немало разбавляли мою «серую и поломанную жизнь».

– Хочешь, чтобы тебя так посмотрели, чтобы ты выблевала завтрак в мусорное ведро на глазах у всей труппы? Ты хоть представляешь, сколько теперь это будут обсуждать и хихикать по углам?

Я раздраженно сорвала сразу три бумажных полотенца, вытерла рот и руки и прицельно швырнула бумажный комок в мусорное ведро. Уставилась на себя в зеркало и с досадой выдохнула.

– Зато теперь ты вроде как солистка. Если для этого надо всего лишь поблевать – просто покажи мне куда! Я готова тошнить, пока примой не стану.

Я расхохоталась, не сдержавшись. Эви в некотором роде неподражаема.

– Кончай расстраиваться, – игриво толкнула она меня плечом, абсолютно довольная тем, что сумела рассмешить.

Я не шибко распространялась о своем прошлом. О том, что получила первое соло в семнадцать, а ведущую партию – в восемнадцать. О том, что раньше умела заставить человека завороженно замереть на месте всего парой движений. О том, что, видимо, потеряла эту способность вместе с Полем Кифером и укатилась в кордебалет начинать все с нуля.

«Много интересных случаев я видел, но такой откат – впервые».

Было ли мне больно осознавать, что Поль прав? Конечно! В день, когда я увидела имя Алены Лебковской в числе прима-балерин, я разрыдалась в голос и позвонила своему психотерапевту. Ведь не будь я дурой, это могла бы быть я. Это должна была быть я. Но доктор Нестеров вправил мне мозги всего парой фраз: я жива, я здорова, у меня много лет на то, чтобы вернуться на вершину, и в один прекрасный день появятся дети.

Через несколько часов слезы высохли, и я вернулась к своей рутине. Старалась больше об этом не думать. Просто двигаться вперед и быть открытой для нового. Однажды я уже взвалила на себя ответственность, которую не вывезла. Не справилась. Бывает. Я не была готова к тем возможностям, которые мне предоставила жизнь. И дорого за это поплатилась.

– Считаешь, это он меня незаслуженно? – спросила моими губами гордость.

– Не знаю, но ты была очень неплоха. До фуэте, конечно. Там что-то явно пошло не так, – хихикнула подруга легкомысленно.

Знала я, что пошло не так. Кифер понимал, что я не захочу на него смотреть, и намеренно встал, закрывая мне фокусную точку.

Очень сложно оценить себя честно и объективно, не взглянув со стороны. А вот не верить Эви причин не было. Если она говорит, что я была неплоха, значит, так и есть. Эта девушка относилась к числу не просто честных, а мелющих все, что на языке. Признаться, я любила ее больше Светки. Или любила бы больше, не разгуливай по нашей квартире из-за Эви полуголые мужики, без конца претендующие на ванную комнату.

Выходит, Кифер сказал мне про кордебалет, чтобы посильнее уязвить. Забавно, но мне от этой мысли стало чуть легче. С ненавистью Поля мне справиться все же проще, чем с пониманием, что я потеряла свою эмоциональность.

Целых полтора сезона с тех пор, как я сумела устроиться в труппу Рената Мерхеева, меня не замечали и не выделяли. В смысле совсем. Я понимала, что это такое наказание за Питер и сорванную постановку. Понимала, что мне нужно быть благодарной за то, что я вообще осталась в балете. Но… если честно, знай я, что в итоге окажусь навечно «у воды» [последний ряд кордебалета], я бы сменила род деятельности еще в пятнадцать. Кто-то скажет: «Ах, как можно?! Балет либо любишь, либо нет. Все есть жертва во имя искусства». Я почти дошла до понимания, что люблю балет не настолько, чтобы, ни на что не претендуя, годами жить в современном аналоге общежития, отправляя матери каждую свободную копейку и не видя в этом просвета. Но я умею только танцевать. Уж было подумала, что не врет кинематограф. Такими темпами и впрямь до стриптиза дойдешь.

И тут Кифер – снова Кифер, – назначивший меня солисткой, что бы за этим ни стояло. Что принесут эти изменения? Боль? Унижение? Или шанс? Ведь Поль – человек перекати-поле, который уйдет дальше, меняя труппы, театры и страны, ступеньку за ступенькой преодолевая свой путь к вершине мира. Так пощадит ли он меня? Перешагнет или растопчет?