Всего лишь один из парней - Лия Рупер

— Есть только одно глупое рекламное мероприятие, — говорю я.

— А потом большой благотворительный танец весной. «Ледяной» бал или что-то в этом роде. Я буду выступать соло.

Ксандер запрокидывает голову и смеется.

— Ты знаешь, что в фигурном катании нельзя бить по вещам, верно? Ты будешь слишком занята выполнением своих двойных акселей, тулупов и пируэтов.

— Пируэт — это балет, идиот. — Я все равно смеюсь.

Ксандер закидывает руки за голову и указывает пальцами ног на перекладины.

— Будь осторожен! — говорю я, но на моем лице появляется улыбка. — А как насчет этого? Подножка, верно?

Ксандер тянется за головой, нащупывая ногу. Он балансирует на перекладине только одной ногой.

Я хватаюсь за живот и позволяю своему смеху прогнать этот ужасный день. Возможно, Ксандер прав. Может быть, это и хорошо для нас. Это может стать большим перерывом для всей семьи.

С широкой небрежной улыбкой на лице Ксандер переносит вес, и лестница качается под ним. В течение доли секунды его улыбка превращается в ужас, когда он падает в воздух и с торжествующим треском приземляется на сцену.

* * *

Яркий свет больницы бьет мне в веки. Я сижу в кресле рядом с больничной койкой Ксандера. Он так жалко растянулся на белоснежных простынях, что это напомнило мне о дорожном убийстве. Нас запихнули в общую палату в педиатрическом отделении, и со стен на нас пялились выцветшие наклейки с Микки Маусом. Я подавляю дрожь.

Ксандер изо всех сил пытается сесть.

— Они не оставили здесь ни одного из этих скальпелей?

Я осматриваю комнату. Все белое и пахнет хлоркой. В больницах у меня болят глаза и нос.

— Я не вижу ни одного.

— Ладно, думаю, придется действовать по старинке. — Он вытаскивает из-за спины подушку и протягивает мне.

— Пожалуйста, задуши меня, чтобы я мог освободиться от этого жестокого мира.

— Можешь приберечь мелодраму до прихода мамы?

Я зеваю и ерзаю на неудобном стуле.

— Как насчет того, чтобы я нашла тебе ручку, и мы могли бы попросить симпатичную медсестру первой подписать тебе гипс?

— Фу! — Ксандер закрывает лицо руками.

— Я не могу в это поверить!

— Давай посмотрим на светлую сторону, — говорю я.

— Ты принимаешь болеутоляющие. Вероятно, первые несколько дней тебе придется остаться дома и не ходить в школу. И твои пальцы холодного оттенка фиолетового!

Я кладу свое лицо прямо рядом с его опухшими пальцами ног, которые жалко торчат из огромного гипса, обернутого вокруг всей его левой ноги.

Ксандер издает самый жалкий вздох, который я когда-либо слышала, и я боюсь, что он вот-вот заплачет. Единственный раз, когда я видела, как Ксандер плачет, это двенадцать лет назад, когда папа ушел. Это был последний раз, когда я тоже плакала. В этом просто нет смысла.

Я неловко ерзаю в кресле.

— Эл, — говорит он хриплым голосом и красными глазами, — это был мой единственный шанс. Мой единственный шанс сделать что-то великое.

— Это не то, — говорю я, глядя на его руку. Часть меня думает, что я должна подержать его или заползти в постель рядом с ним, как делала, когда мы были маленькими. Вместо этого я предпочитаю неловко избегать зрительного контакта.

— Когда ты выздоровеешь…

— Ты слышала медсестру. Пройдет весь сезон, прежде чем я смогу играть. И ты действительно думаешь, что тренер Забински выпустит меня на лед в плей-офф, если я не играл семь месяцев? Я едва попал в команду, как есть.

— Фу. — Я падаю обратно в кресло.

— Я знаю. Я надрала тебе задницу.

— Эй. — Брови Ксандера опускаются.

— Это вечеринка моей жалости.

Я смотрю, как Ксандер кусает уголок левой губы, и замечаю, что делаю то же самое. Нервный тик.

— Если бы я только могла сыграть для тебя, — стону я.

— Да, — смеется Ксандер.

— Просто подстригись, почему бы и нет?

Мы оба смеемся, а затем через мгновение смотрим друг на друга с такой напряженностью, на которую способны только близнецы. Это пугало нашу маму, когда мы делали это в детстве. Слияние разумов, как она назвала бы это.

— Что, если бы Ксандер Белл не сломал ногу? — шепчу я.

— Я все еще могу сделать попытку, — шепчет он в ответ.

Я оглядываю комнату — там только еще одна семья успокаивает своенравного ребенка, ноющего о своей сломанной руке. Но Вы никогда не знаете. Они могли быть шпионами Забински.

Я задергиваю занавески вокруг нас.

— Я могла бы сыграть для тебя.

Он сужает глаза.

— Что ты имеешь в виду?

Я подхожу ближе и понижаю голос, хотя ребенок плачет так громко, что никто не может нас услышать. Но я почти уверена, что при замысле такого обмана необходимо говорить тише.

— Я буду тобой.

— А как насчет того маленького надоедливого факта, что ты девушка?

Идея прорывается во мне, как будто мои мысли — это отрыв, а Ксандер — сетка, в которую мне нужно забить.

— Тренер даже не осознавал, что я девушка, пока я не сняла шлем. Я могу подстричься. Я буду носить твою одежду. Мы уже ходим, говорим и действуем одинаково. Я сделаю так, чтобы тебя заметили разведчики. А затем мы можем просто переключиться обратно, как только твоей ноге станет лучше.

— Они узнают, — стонет он.

— Ты же знаешь, что не узнают, — плюю я в ответ.

— Мой собственный парень не может отличить нас друг от друга, когда мы на льду!

— О да, — говорит Ксандер, потирая подбородок.

— Однажды он схватил меня за задницу. Это было неловко.

— Итак, — говорю я, ухмыляясь по всему лицу, — что скажешь?

Ксандер смотрит вниз.

— Это слишком рискованно.

Я хватаю его за руку и смотрю на него, его лицо более знакомо, чем мое собственное отражение в зеркале.

— Ты сам это сказал, Ксандер. Это наш большой перерыв. Как сестра. Позволь мне сделать это для тебя.

Он смотрит вниз и прикусывает уголок левой губы.

— Просто… просто не будь слишком хорошой. Обещаешь?"

Прилив возбуждения охватывает мое тело.

— Обещаю.

ГЛАВА 3

Элис

День понедельника, и первая тренировка «Соколов» сегодня вечером. Мы не можем больше откладывать это. Мы установили все детали, но я не могу сказать, что чувствую себя уверенно. Но все эти мелочи — например, сделать так, чтобы все думали, что я чувак, — сейчас не имеют значения, потому что сегодня вечером я ДОЛЖНА ИГРАТЬ В ХОККЕЙ!

Ксандер должен вернуться из театрального клуба в любой момент, и тогда начнется трансформация.

Я провожу рукой по своим длинным волосам. Когда я запрокидываю голову назад, они задевают поясницу. Мама