Выбор варвара - Руби Диксон

солдат, но у которого сердце нежнейшего ребенка? Она никогда не поймет моих отношений с отцом. Что мы отдалились, когда умерла моя мать, и наши последние совместные разговоры были злыми и горькими. Что мне позвонили через два дня после его смерти, и мы так и не сказали друг другу последних слов. Что наши последние встречи были полны ненависти. Что он считал меня слабаком за то, что я оставил армию, даже после того, как это разрушило мое тело и почти сломило мой разум. Мне все еще снятся люди на Узокаре IV и мои люди. Я все еще слышу их крики. Мысленно я все еще слышу, как корабль улетает прочь… без нас. Иногда, когда я закрываю глаза, я чувствую запах тел умерших. Это все еще мешает мне спать.

Похороны моего отца были военными. Быть там, рядом со всеми этими солдатами? Вернуть весь тот ад, над которым я работал шесть лет, чтобы похоронить его. Это заставило меня все вспомнить, когда я устроился на работу на «Безмятежную леди» специально для того, чтобы забыть. Что напомнило мне…

— У тебя все еще есть то снотворное, Нири?

— Да, — в ее голос снова прокрадывается беспокойство. — Ты опять не спишь?

— Недостаточно. — Я хочу оставить все как есть, но мою искусственную руку сводит очередная фантомная боль, и я чуть не роняю гаечный ключ, который держу. Я отстраняюсь от наполовину разобранного двигателя и смотрю на нее. На ее бледно-голубом лице написано беспокойство, почти комичное, учитывая количество льда, образующегося на декоративных металлических колпачках ее рогов. — Просто устал, — добавляю я и потираю лицо здоровой рукой. — Иногда я не уверен, что я здесь делаю. Капитан заслуживает лучшего работника.

— Ты знаешь эту команду. Мы нанимаем людей, которые не задают вопросов. — Она протягивает руку и похлопывает меня по плечу. — Кроме того, ты такой большой, что являешься не только мехом, но и охраной. Два по цене одного. Ты же знаешь, что Чатав — скупой ублюдок.

Я фыркаю. Так оно и есть.

— Иди внутрь, Нири. Я в порядке, обещаю. Мы поговорим позже.

Она кивает и плотнее натягивает свой тонкий свитер на тело.

— Я принесу тебе эти лекарства, и мы поболтаем. За ужином?

— Ужин. Отлично. Спасибо. — Ей станет легче, если она побудет со мной несколько часов.

Нири слабо улыбается мне и направляется обратно на корабль, ее хвост развевается на ветру.

Я снова наедине со своими мыслями и снегом. Я смотрю, как она уходит, размышляя. Может быть, она права, и я был молчаливее обычного, более неряшлив на работе. Я не возражаю быть мехом. Я даже не возражаю быть охранником. Хотя с тех пор, как умер мой отец… Я просто устал. Опустошен. Как будто от меня ничего не осталось после войны в системе Реде IV. Думал, что стал лучше справляться с этим, но после похорон, мне кажется, я понял, что вообще не справлялся с этим. Я только что похоронил его, и вид моего отца — моего сердитого, гордого, ожесточенного отца — положенного в гроб, снова подтолкнул меня к краю пропасти.

Я вздыхаю про себя и возвращаюсь к своей работе, откручивая болтающийся винт. Не должно иметь значения, что внутри я — всего лишь сломанные части. Вот почему люди работают на дальнемагистральных грузовых судах, таких как «Безмятежная леди». В их жизни ничего не происходит. Я возвращаюсь к работе, наполняя свой разум насущной проблемой, а не проблемами, которые давно ушли в прошлое. Не хочу, чтобы это дерьмо лезло мне в голову.

Я не знаю, как долго я буду работать после этого. Я теряюсь в механизмах, которые подходят друг к другу, в маленьких, замысловатых деталях, которые играют такую жизненно важную роль в сложном двигателе корабля. Это как головоломка, и мне нравится выяснять, какие части требуют внимания. Я погружен в свои мысли, мои руки сжимают замасленный механизм, когда я слышу звук позади себя. Это вздох, тихий и женственный. Нири. Я высвобождаю свои грязные руки и оглядываюсь через плечо.

Это не Нири.

Это… женщина. Незнакомка.

Должно быть, у меня галлюцинации, потому что она великолепна. Нечто из сна с изогнутыми гордыми рогами, длинными черными волосами и неотразимо прекрасным лицом. Ее глаза светятся странным, ярко-голубым светом, и она полностью, совершенно обнажена, за исключением небольшой набедренной повязки.

Вот и все. Я потерян. Я наконец-то сорвался.

Она лучезарно улыбается мне, демонстрируя белоснежные зубы и ярко-голубую кожу, ее хвост с интересом порхает взад-вперед. Она смотрит на меня с благоговением и удивлением на лице, и она… просто умопомрачительно красива. Я ошеломлен тем, насколько она совершенна, от высоких, тугих бутонов ее грудей до длинных, мускулистых ног. Я не знаю, как она здесь не мерзнет, потому что на ней абсолютно ничего нет.

Конечно, она воображаемая, так что я не думаю, что это имеет значение.

Она что-то говорит, ее горящие глаза отвлекают меня, и она поднимает одну из выброшенных деталей. Она наклоняет ко мне голову, как будто только что задала вопрос.

— Милая, если бы ты была моей мечтой, тебя бы меньше интересовали механические детали и больше интересовали мои, — бормочу я. Несмотря на то, что я уже очень давно не испытывал потребности в женском обществе, вид этой женщины заставляет мой член неуютно шевелиться. Должно быть, это потому, что она такая обнаженная и такая… подтянутая и красивая. На ее теле нет ни грамма жира. У нее совершенное, безукоризненное тело.

Девушка снова что-то говорит и протягивает мне деталь. Ее длинные волосы развеваются на ветру, и я вижу, что у нее несколько косичек среди длинных блестящих локонов. У нее нет наконечников на рогах, и у нее нет никаких татуировок, вообще никакого боди-арта. Она выглядит дикой и примитивной, и… и я, должно быть, совсем спятил, потому что она выглядит такой потрясающе настоящей и невероятно сексуальной.

Но эта планета пустынна. Негостеприимна. В воздухе есть следы яда.

— Ты ненастоящая, да?

Ее брови приподнимаются, а уголки рта опускаются вниз. Она снова указывает на детали, ее взгляд скользит по мне с жадным любопытством. Я замечаю, что она продолжает останавливаться на моих рогах и татуировках на лице. У меня такое чувство, что если бы моя бионическая рука была обнажена, она бы тоже уставилась на это. Обычно меня раздражает, когда люди пялятся на меня, но я не думаю, что в этой воображаемой женщине есть злоба или ликование, просто любопытство. Любопытство и чистая, обнажённая красота.

Я думаю, что мой