Пуговица - Галина Артемьева

Да, они были одни в своем раю. Совсем не в шалаше, а в прекрасной, просторной Лялиной квартире, куда ее, новорожденную, принесли из роддома, где она выросла и стала совсем взрослой — дипломированным специалистом и замужней женщиной.

Во всяком случае тогда им квартира казалась просто огромной. Родители Ляли, думая о будущем дочери, ухитрились заранее вступить в кооператив, что было делом практически нереальным при их избыточной площади: шутка ли — тридцать шесть квадратных метров, и это только если считать жилую площадь: две их комнаты! А имелась еще восьмиметровая кухня, холл два на три, коридор, раздельный санузел, балкон и огромная кладовка, тоже, как и холл, шесть метров площади, хоть живи там, только окна не хватает. И все это в самом центре, окна во двор, деревья, тишина, Старая Москва. При таком раскладе получить разрешение на покупку кооперативной квартиры возможным не представлялось.

Улыбнулась удача. Отец Лялечки сделал какое-то государственно важное изобретение, ну и на радостях включили его в кооперативные списки. Чудом, ясное дело. Перед самой свадьбой единственной дочери родители как раз и переехали в свой новый дивный уголок на Юго-Западе, рядом с метро «Проспект Вернадского», в двадцатисемиметровую двухкомнатную, зато с лоджией четырнадцать метров и огромной двенадцатиметровой кухней. Отцу на работу можно было пешком ходить — огромный плюс. А Лялечка оставалась хозяйкой в родовом гнезде.

— Нам столько не нужно, — стеснялась Ляля, не понимая, зачем им с Артемом целых две комнаты по восемнадцать метров каждая.

Им вполне хватило бы одной.

— Нужно, — велели родители. — Будете плодиться и размножаться. Не как мы, дураки, всю жизнь над одной доченькой тряслись. Дети — это величайшее счастье. И счастья должно быть много.

Так что все у них было как мало у кого.

Муж проснулся рано утром, разбудил Лялю. Надо сказать, он помнил, что на свадьбе случилась какая-то гадость. Из-за него. Дословно пересказать не мог, но в общих чертах воспоминания сохранились.

Ляля восстановила скрытые услужливой мужниной памятью детали. Он схватился за голову:

— Что ж я за идиот! Ты прости меня, Ляленька! Сможешь? Очень тебя прошу, прости!

Ляля уточнила насчет тех двух случаев его отсутствия, потребовала чистой правды. Артем признался: да, был пьян. Не выдержал, напился, валялся дома в стельку пьяный. Мать прикрыла. Понимала, что иначе Ляля его бросит.

— Давно это с тобой? — расстроилась молодая жена.

— Всегда так было. Патологическое опьянение. Дед, мамин папа, тоже алкоголь не переносил, с одной рюмки несло его. Вот мне и передалось.

— Но ты понимаешь, что тебе совсем-совсем нельзя пить? Понимаешь?

— Конечно, Ляленька, конечно. Я обещаю! Даю тебе слово, что больше в рот не возьму. Стыд-то какой!

— Это же просто опасно! — сочувственно внушала Ляля на всякий случай, уверенная, что муж, твердо и добровольно пообещав, больше уж пить никогда не будет. Зачем ему пить? У них теперь счастье. Вот они вдвоем, можно наслаждаться друг другом, не таясь, ничего не боясь, узнавать, как это — любить по-настоящему, чтоб было все-все.

Муж обещал твердо, клятвенно. Потом быстро сбегал умылся, вернулся благоухающий, красивый до невозможности, восхитился ее рубашечкой в кружавчиках.

Тяжесть с души упала. Они принялись целоваться.

И так им хорошо было вдвоем, что день провели в объятьях друг друга, ненасытно лаская, обнимаясь, разглядывая, как они интересно устроены, что сливаясь, становятся одним телом, точь-в-точь подогнанным один к одному, и это единое тело не хотело ничего иного, как не разлучаться, не становиться опять половинками.

Они только к вечеру почувствовали голод, набросились на праздничную еду, заботливо убранную родителями в баночки и кастрюльки. Потом решили, что слишком долго пребывали в разлуке, испугались и немедленно восстановили целостность. Договорились даже спать так. Чтоб и во сне наслаждаться, задыхаться, стонать, вопить… Но не разлучаться ни под каким видом.

— Счастье мое! — стонал Артем, в полусне. — Нежная моя девочка. Моя! Моя!

— Ты, ты мое счастье! Да! Да! Твоя! — откликалась Ляля всем сердцем, всей глубиной своей любящей души.

Долго они не могли поверить тому, что есть друг у друга. Не просто есть! Не так надо сказать! Что принадлежат друг другу. По-настоящему. Неразрывно, нераздельно. Ну вот как рука или нога. У них на двоих было два сердца. Вернее, они были существом с двумя сердцами. И одной душой.

Неделю целую привыкали! Не выходили из дому вообще! Засыпали наспех, урывками. Почему-то очень боялись оставаться в одиночестве даже на несколько коротких минут. Казалось, вот уйдет муж на кухню за очередной порцией еды или в туалет, и все… Сказка кончится! Что-то помешает ему вернуться. Просто паника охватывала. После двухминутной разлуки встречались, как после многодневного отсутствия, с отчаянием обретения почти утраченного счастья.

Откуда брались у них силы? Вот удивительная загадка природы! Ведь потом в добрую минуту подсчитали и поразились: они спали в первую супружескую неделю никак не больше двух часов в сутки — это если все сложить. И спали-то как! В тревоге! Как бы не упустить свое долгожданное счастье! И голова ни у кого не болела, и желание не пропадало.

Чудеса да и только! На неделю выпали из обыденной жизни совершенно. И не скучали! Телик не смотрели, музыку не слушали. Упивались друг другом, сосредоточенно и самозабвенно.

— Ты меня любишь?

— Да! Да!

— А ты меня?

— Да!

После каждого такого «да» следовали поцелуи, объятия, ласки. Как будто первый раз признались в любви и жаждут удостовериться.