Ведьмы цвета мака - Екатерина Двигубская

В воскресенье воздух особенный, солнце особенное, звуки тоже особенные, они лениво льются, словно отдыхая и требуя, чтобы и ты отдыхал. Марина лежала в кровати и представляла, как Михаил будет её целовать, какие цветы принесёт на первое свидание, куда они отправятся ужинать, и ей уже чудился запах рыбы, нет, баранины с жареным луком, а, может быть, просто картошки и сельди — жирной, пахучей сельди под каким-нибудь соусом. Но до этого надо было растормошить Наташу, сходить с ней в музей, в парикмахерскую и что-нибудь купить из одежды — племянница обожает вязаный трикотаж. Как всё успеть?

Марина вскочила и забегала по квартире, одновременно намазывая бутерброд, ставя чайник и заправляя кровать, а потом ещё не мешало бы и себя привести в порядок — выщипать брови, эпиляция, маникюр, педикюр, маска, краска, костюм и хорошее настроение!

В четверть третьего Марина была готова. В музей они, конечно же, не попали, но ничего, терпеливый Гейнсборо подождёт, а вот усовершенствовать Наташу поважнее живописи, поэтому в три часа дня девушка восседала перед зеркалом, в раму которого едва помещалось её лицо, а двое гибких молодых людей суетились рядом. Они были одеты во всё чёрное, их волосы были выкрашены в иссиня-чёрный цвет, руки проворно орудовали расчёсками, ножницами, кисточками для краски — немножко формы, немножко цвета и много денег.

И Марина тоже кружила около племянницы и пела ей в уши, какая ты красивая, какие у неё шелковистые волосы, безукоризненно прямой нос. От всего этого усовершенствования у Наташи перед глазами поплыли разноцветные пузыри, и, когда причёска была готова, она тихо расплакалась. Марина обняла её и расплакалась тоже, но не очень, так, чтобы макияж не потёк.

И вот в пять часов раздался долгожданный звонок от Михаила. Марина вдруг успокоилась, сменила тон на холодно-отчуждённый, даже деловой. Договорились встретиться в восемь около Большого театра.

Марина, расплатившись и одарив стилистов своей широковещательной улыбкой, схватила Наташу и выбежала из парикмахерской.

— Может, в другой раз? — молила племянница, задыхаясь от быстрой ходьбы.

— Нет, всё, что запланировано, надо исполнить. В другой раз пойдём глядеть на Гейнсборо с его лесным пейзажем, а сейчас кофты, юбки, шарфы…

— И зачем ты меня мучишь?

— Женщина должна быть женщиной!

— Я хочу домой, хочу есть, я устала, ну, пожалуйста.

— Тебе спортом надо заниматься. Дышишь, как слон больной.

— Марина, у меня живот крутит.

— Не ныть! — сказала тётя и нырнула в метро. Наташе ничего не оставалось, как последовать за ней. — Я же для твоего блага стараюсь, — донёсся примирительный голос Марины.

Наташины глаза защипало слезами — она неслась куда-то вниз, где одышливо пыхтели поезда, толкались люди, воняло нищетой, а по стенам рассыпалась полувековая, поблёскивающая золотом, мозаика. Наташа сошла с эскалатора, кто-то больно толкнул её в плечо, другой наступил на ногу, третий сказал: «Куда прёшься, толстуха!» Девушка, прерывисто глотнув синтетический воздух подземки, запрокинула голову назад, через несколько секунд она уже рыдала на плече Марины, та испуганно глядела на племянницу и отказывалась что-либо понимать.

— Я же для тебя стараюсь, — повторяла Марина.

— Я не могу за тобой поспеть.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива!

— Мне тяжело. И зачем всё это?

— Человек должен быть красивым, от этого он становится лучше и добрее.

— Сомнительная теория!

— Мир полон сомнений, важно только то, во что веришь.

— Да не буду я красивой!

— Будешь! Нет ничего ни уродливого, ни прекрасного. Есть только наше решение быть красивой. Надо сойти от себя с ума, полюбить каждую секунду своей чёртовой жизни.

— Посмотри на себя и на меня.

— Глупости! Если бы я вела себя как ты, то никогда бы не нравилась мужчинам. Да к тому же когда ты распускаешь нюни, то становишься похожа на свою мать.

Наташа подняла скомканное лицо, её припухшие веки покраснели, а плечи, заикаясь, подрагивали. Марина улыбнулась, поцеловала её в глаза.

— Ладно, пошли пить кофе, — предложила она.

— Ну уж нет, давай тратить твои деньги и делать из меня сексапильную Мадонну.

— Вот это другое дело. Вот за это я тебя уважаю. А уважение — это знаешь что?

— Что?

— Это стержень отношений. Вот теперь тебя люблю я.

— Ты меня любишь, когда я по-твоему делаю.

— Но я же старше и мудрее, да к тому же диктатура — это порядок, а свобода — анархия.

— Ты самый немудрый человек, которого я видела в жизни! — Наташа взглянула на тётю и дотронулась до сапфировой броши. — Красивая! — с восхищением сказала она.

— Кто, я или брошь?

— Вы обе.

Но Марина, обворожительно сыпля улыбками, уже неслась по перрону, сшибая на ходу всех мешающих ей людей.

В восемь часов вечера, взмыленная, она появилась около Большого театра. Щёки красные, нос вспотел, шарф набекрень. На скамейке сидит невозмутимый Михаил. Цветов нет…

И вот Марине не хочется свидания, не хочется селёдки с картошкой и запах лука противен.

— Здравствуйте. — Михаил встал ей навстречу и размашисто улыбнулся.

— Привет, — затараторила Марина, одновременно промокая нос и поправляя красный шарф.

— Куда пойдём?

— В «Онегин».

— Отличненько.

— Что?

— Я там каждый день завтракаю, обедаю и ужинаю. Только с музыкой у них не того. На Новый год включили «Hi-Файф», а когда попросили поменять, то поставили «Реквием».