Четыре дороги домой - Лебрута алей Ла

Двигатели гудят.

Самолёт разгоняется.

И Камчатка — вулканы, бухта, медведи, тишина — уходит вниз, уменьшается, исчезает.

Как сон.

Как честность.

Как я сам — тот, которым был последние пять дней.

Под крылом — облака. Белые, бесконечные, похожие на вату, которой заткнули небо.

Девять часов.

Успею подумать.

Или не успею — и тогда Москва решит за меня.

Как обычно.

Как всегда.

Три часа в воздухе.

Вахтанг спит, накрывшись пледом. Борис смотрит какой-то фильм — комедию, судя по тому, как хрюкает. Серёга читает. Всё ту же книгу. Или уже следующую — у него с собой три.

А я думаю о дорогах.

О том, как странно устроена Россия.

Девять часовых поясов. Одиннадцать миллионов квадратных километров. Страна, которую невозможно объехать, обойти, облететь за одну жизнь.

И при этом — одна. Единая. Связанная дорогами, рельсами, воздушными трассами.

Из Москвы в Петропавловск — девять часов. Из Москвы в Тбилиси — три часа, но это уже другая страна, хотя была одной когда-то. Из Москвы в Хельсинки — час двадцать, ближе, чем в Сочи.

География — странная наука.

Она говорит о расстояниях — но не о близости.

Камчатка ближе моему сердцу, чем Подмосковье, хотя лететь в десять раз дольше.

Тбилиси роднее Москвы, хотя я прожил в Москве двадцать пять лет.

Карелия понятнее любого города, хотя я до сих пор не выучил ни одного финского слова.

Где мой дом?

Там, где я сплю?

Там, где меня ждут?

Там, где я не вру?

Если последнее — то нигде. Потому что я вру везде. Всем. Всегда.

Даже сейчас — вру Вахтангу, который спит рядом и не знает, что его кузен — чудовище с четырьмя лицами.

Даже Камчатке — врал, когда говорил, что вернусь.

Даже медведю — врал, когда смотрел в глаза и думал о честности.

Враньё — это не то, что я делаю. Враньё — это то, кем я стал.

И Камчатка — единственное место, где я это понял.

За это ей спасибо.

Пять часов в воздухе.

Половина пути.

Под нами — Сибирь. Бесконечная, белая, пустая. Тайга, которую не видно под облаками, но я знаю, что она там — огромная, молчаливая, равнодушная к человеческим драмам.

Сибирь видела всё. Каторжников и золотоискателей. Ссыльных декабристов и сталинские лагеря. Нефтяные вышки и шаманские костры. Ничего её не удивляет. Ничего не меняет.

Моя бабушка — та, из-под Казбеги — рассказывала историю о грузине, который попал в Сибирь в тридцать седьмом. Его звали Датико, он был учителем из Кутаиси, и его забрали за то, что читал стихи Галактиона Табидзе на уроках.

— Забрали за стихи? — спрашивал я, маленький.

— За стихи, за мысли, за взгляд — забирали за всё, — отвечала бабушка. — Время было такое. Тёмное время.

Датико провёл в лагере десять лет. Выжил — не все выживали. Вернулся в Кутаиси — седой, худой, с глазами, которые смотрели сквозь людей. Женился. Родил сына. Умер в шестьдесят втором — сердце не выдержало.

Но перед смертью сказал жене:

— Сибирь — это не наказание. Сибирь — это урок. Она учит главному: человек может выжить без всего. Без дома, без семьи, без надежды. Но без себя — не может.

Я думаю об этом сейчас. Над Сибирью. В самолёте, который несёт меня обратно в жизнь, где я потерял себя двадцать лет назад.

Без дома — можно. У меня четыре дома, и ни один не мой.

Без семьи — можно. У меня четыре семьи, и в каждой я — гость.

Без надежды — можно. Я давно не надеюсь — я планирую. График, логистика, расписание.

Но без себя?

Можно ли жить без себя?

Я живу. Двадцать лет. Живу — и не знаю, кто я.

Гоги? Какой Гоги? Московский? Подмосковный? Карельский? Грузинский?

Все четыре — и ни один.

Семь часов в воздухе.

Два до посадки.

Вахтанг просыпается, зевает, смотрит в окно.

— Где мы?

— Над Уралом, — говорю я. — Скоро граница Европы и Азии.

— Какая граница? Всё одно и то же — облака.

Он прав. Сверху — никаких границ. Никаких линий на карте. Просто земля — огромная, круглая, безразличная к нашим делениям на страны, области, районы.

Но мы-то знаем, что границы есть.

Между Европой и Азией.

Между Россией и Грузией.

Между мной — и всеми, кого я люблю.

— Гоги, — говорит Вахтанг, — хочу спросить одну вещь. Только честно.

— Спрашивай.

— Ты счастлив?

Молчу.

Не потому что не знаю ответа. Знаю. Но не могу произнести вслух.

— Счастье — это сложно, — говорю наконец.

— Нет, — качает он головой. — Счастье — это просто. Или да, или нет. Третьего не бывает.

— Бывает.

— Нет. Это тебе кажется, что бывает. Потому что ты боишься честного ответа.

Умный мой кузен.

Слишком умный для своих заправок.

— Я не знаю, — говорю я. — Честно — не знаю. Иногда — да. Иногда — нет. Чаще — что-то между.

— Что-то между — это не жизнь, — говорит Вахтанг. — Это ожидание жизни. Как в аэропорту: сидишь, ждёшь рейс, пьёшь кофе, листаешь телефон. Вроде жив — а вроде и нет.

— Философ ты, Вахтанг.

— Нет. Просто женат тридцать лет на одной женщине. Это учит думать.

Смеюсь. Он тоже.

И на секунду — одну короткую секунду — мне кажется, что всё будет хорошо.

Что я прилечу в Москву и всё решу.

Что выберу одну жизнь — и проживу её до конца.

Что перестану быть четырьмя и стану одним.

Секунда проходит.

И я снова — Гоги. Ресторатор. Муж четырёх женщин. Отец семерых детей (официальных) и девятнадцати (секретных). Человек, который не знает, кто он.

Человек, который летит домой.

В какой из четырёх — ещё не решил.

Девять часов.

Посадка через тридцать минут.

Москва под крылом — серая, плоская, расчерченная квадратами улиц и прямоугольниками домов. Шереметьево приближается — терминалы, полосы, машины, люди, муравьиная суета.

Четыре телефона в кармане.

Все выключены.

Ещё тридцать минут тишины.

Ещё тридцать минут, чтобы быть никем.

Потом — включу. И начнётся.

Сообщения. Звонки. «Гоги, ты где?» «Гоша, когда приедешь?» «Карху, духи зовут». «Гиоргико, сын ждёт».

Четыре голоса.

Четыре любви.

Четыре дороги домой.

И я — на развилке.

Как в той детской сказке про витязя на распутье. Налево пойдёшь — коня потеряешь. Направо пойдёшь — голову сложишь. Прямо пойдёшь — себя найдёшь.

Но что, если дорог — четыре?

И на каждой — теряешь что-то?

Самолёт касается земли.

Толчок. Рёв двигателей. Аплодисменты — кто-то