Синее на золотом - Валерия Вербинина

Лейтенант растерялся. Судя по всему, этот молодой офицер прежде никогда не занимался казнями. Вся его фигура выражала внутреннюю борьбу.

– Господин полковник!

– Что еще? – сухо спросил Браницкий.

– Но у меня нет веревок!

– Так достаньте! – Лейтенант хотел еще что-то возразить, но Браницкий опередил его. – Если вы мне скажете, что у вас нет деревьев, то я вас самого велю повесить. Выполняйте!

В это мгновение Амелия, которая уже собиралась уйти, обернулась.

– Что такое, кузен? – спросила она. – Вы хотите повесить этих несчастных? За что?

Смазливый прежде остальных сообразил, какую выгоду можно извлечь из сердобольности неизвестной красавицы. Он утробно взвыл и кинулся к ее ногам.

– Сударыня! – прокричал он, цепляясь за подол платья. – Мы крестьяне… ей-богу, крестьяне! Мы не мародеры! Мы искали нашего брата…

– Этьена, – подсказал священник.

– Мы не виноваты! За что ж нас казнить? У меня жена, у него детки… Сиротами ведь останутся!

Ева стояла насупясь, и в голове ее пробегали разные любопытные мысли. Прежде всего она думала, как красиво смотрятся подобные сцены в романах и насколько уродливо выглядят в действительности. В самом деле, здоровый детина, валявшийся в ногах ее госпожи и хватавшийся руками за подол ее платья (сделанного, между прочим, из оливково-зеленого шелка), являл собой на редкость жалкое зрелище. Он тряс головой, разевал рот, черты его были искажены, по щекам катились слезы.

– Сударыня, мы не виноваты! – кричал маленький. – Клянусь богом!

– Мы честные люди! – стонал распростертый в пыли. – Сударыня!

Амелия нерешительно взглянула на Браницкого.

– Может быть, вы все-таки отпустите этих несчастных, кузен? – проговорила она. – Я знаю, что не смею просить вас, но что, если вы все-таки ошибаетесь?

Браницкий вздохнул. Упорствовать и далее было бы неделикатно по отношению к молодой женщине; да и по лицу лейтенанта Плауца он видел, что тот испытывал облегчение. Браницкий поймал лукавый взгляд Луизы (эта женщина понимала его без всяких слов) и напустил на себя строгий вид.

– Генрих! – Именно так он называл ее при посторонних.

– Да, господин полковник.

– Сегодня какой день?

– Третье сентября, – удивленно отозвалась его любовница.

– Я знаю, но какого святого?

Луиза задумалась.

– Кажется, святой Розалии.

– А вот и нет, – возразил парень со шрамом. – Сегодня день святого Ремакля. День затворницы Розалии будет завтра.

– Откуда ты знаешь? – с любопытством спросил Браницкий.

Пленник дернул плечом.

– Так, – ответил он. – Я пел в церковном хоре. Ну и…

Он тяжело покраснел, потому что Браницкий расхохотался. Нет слов, не слишком вежливо, но он даже вообразить себе не мог, что этот широкоплечий, крепкий парень пел когда-то в церковном хоре и получал тумаки от кюре за невыученную латынь.

– И кто такой этот святой Ремакль? – спросила Луиза. – Что-то я совсем его не помню.

– Арденнский епископ, – мрачно бросил парень. Больше всего его задело то, что над ним смеялись при Амелии, а он ничего не мог поделать. Он был очень гордым и тяжело переживал нанесенные оскорбления.

– А мы почти в Арденнах, – заметил Браницкий, перестав смеяться. – Ладно! В честь дня святого Ремакля я, так уж и быть, отпускаю вас, но вы обязаны немедленно покинуть город. Если я еще раз вас увижу, то велю повесить, слышите? И тогда все святые и епископы, вместе взятые, вас не спасут!

Он кивнул Плауцу, поклонился Амелии и двинулся прочь. Луиза зашагала следом.

– Ах, сударыня, – простонал смазливый, – вы даже представить себе не можете, что вы для нас сделали!

Амелия молча отстранилась, высвобождая подол. Почему-то теперь, хотя она знала, что поступила как должно, ей было немного неприятно. И эти люди, попавшие в беду, теперь тоже не вызывали у нее ничего, похожего на сочувствие.

– Идем, Ева, – сказала она. – Нам пора ехать.

Похожий на священника громко пререкался с одним из солдат, требуя, чтобы тот вернул ему золотую цепочку. Смазливый, поднявшись на ноги, отряхивал колени. К Плауцу подошел человек со шрамом.

– Чего тебе? – неприязненно спросил лейтенант.

– Мою саблю. Ты ее забрал, а на дорогах неспокойно.

Лейтенант посмотрел ему в глаза и молча бросил саблю в грязную лужу у ног пленника. Солдаты рассмеялись.

– Попадись ты мне! – добавил лейтенант, чтобы последнее слово осталось за ним.

На скулах человека со шрамом дернулись желваки, но усилием воли он все же овладел собой и подобрал испачканное оружие. Отойдя от пруссаков на достаточное расстояние, он вытер его и повесил на пояс, после чего направился к реке. Примерно в том же направлении только что удалилась зеленоглазая незнакомка, но, конечно, это было лишь совпадением.

В толпе на мосту Святого Креста он увидел Амелию, которая разговаривала с каким-то господином в сером сюртуке. Они обменялись несколькими словами, господин учтиво поклонился, и молодая женщина села в карету. Человек со шрамом проводил ее глазами и вздохнул.

Он двинулся к воротам Сент-Мену, не заметив, что в толпе стояли трое его знакомых, и эти трое тоже чрезвычайно внимательно смотрели на свояченицу полковника Браницкого.

– А дамочка-то богатая, – сказал тот, что смахивал на священника.

– Одни сережки сколько стоят, – поддержал его смазливый.

– Черт бы побрал этих пруссаков, – тоскливо промолвил маленький. – Мародеры им, видите ли, не нравятся. Синие[5]тоже сволочи порядочные, но хоть грабить не мешают.

– Ты это, язык не распускай, – шепнул священник. – Мало ли кто услышит.

– Чё делать-то будем? – деловито спросил смазливый.

– У меня есть одна мысль, – объявил маленький. – Надо только к куму Жильберу наведаться. У него лошади – просто загляденье.

– Правильно, – одобрил священник. – Надо убираться отсюда поскорее, а не то этот полковник еще про нас вспомнит. Вы как хотите, но у меня нет никакой охоты болтаться на веревке.

– Тогда айда, – сказал маленький. – Он недалеко живет.

Полчаса спустя трое всадников выехали через ворота Сент-Мену. Маленький мурлыкал какую-то песенку, в которой смешались мелодии и мотивы по меньшей мере пяти разных песен. Слова он тоже помнил нетвердо, так что порой у него выходила совершенная бессмыслица.

Спускаясь с холма, кавалькада попалась на глаза одинокому путнику, который шагал по дороге. Заметив трех друзей, он нахмурился и проводил их взглядом. Шагов через тридцать сошел с дороги, осмотрелся и свистнул. В чаще неподалеку послышался топот, и из-за деревьев выскочила светлая лошадь. Завидев человека со шрамом, она испустила радостное ржание и закружила на месте. Он похлопал ее по холке, чтобы успокоить, поднялся в седло и подобрал поводья. Всадник не сразу тронулся в путь, видимо, колеблясь, в какую сторону свернуть, но в конце концов принял решение, дал шпоры и углубился в лес.