Позволь ей уйти - Юлия Монакова

Вообще в период взросления мальчишкам в академии приходилось туговато — и физиологически, и морально.

Трудно справляться с пробуждающимися, пока ещё смутными, желаниями, когда постоянно видишь перед собой полураздетых девочек, из которых треть красавицы, треть умницы, а ещё треть — умницы и красавицы. Ну и как тут заниматься, если постоянно отвлекаешься, скажите на милость?! А во время дуэтных танцев прикосновения к нежному девчоночьему телу и тесная близость с партнёршей неизбежны… Пашка не сразу привык: поначалу полыхал заревом и сбивался, путался, спотыкался, чувствуя себя неуклюжим и деревянным. Либо наоборот — от смущения принимался так неистово выполнять танцевальные па, что девчонки просто не могли за ним угнаться. Хореограф даже сделал ему как-то замечание:

— Калинин! А нельзя ли… хм… более сдержанно? Не каждая балерина сможет крутить такой амплитудный и высокоградусный ронд де жамб анлер!*

Со своими воспитанниками педагоги обычно не церемонились, были довольно прямолинейными и даже жёсткими. В сердцах могли обозвать какую-нибудь юную балерину коровой, ударить по колену, если не дотянула, или по спине, если она кривая. А уж шлепков по заднице было не счесть — чуть отклячишь эту часть тела, как сразу же раздавалось возмущённое:

— Ну-ка хвост втяни! Полюби ягодицами копчик!

Ещё одним расхожим выражением на занятиях было: “Съешь живот!”

На учеников, особенно на учениц, шло мощнейшее психологическое воздействие. Девочке, показавшей на еженедельном контрольном взвешивании не очень радужный результат, могли запросто сказать, что она — такая жирная — не будет никому нужна ни в балете, ни вообще в жизни. Разумеется, многие девчонки наживали себе массу комплексов, от которых потом ещё долго не могли избавиться. Почти все сидели на диетах и практически голодали. Тонечку Городецкую вечно гнобили за то, что после пяти лет занятий художественной гимнастикой её тело по-спортивному напряжено, а в балете нет места спорту. “Мы тебя из резерва взяли! — постоянно напоминали ей. — Не заставляй нас сожалеть о принятом решении”. Девчонка после такого всякий раз долго рыдала у себя в комнате, а сочувствующий Тёма приносил ей шоколад и яблоки в качестве утешения.

Конкуренция в академии была огромная. Все прекрасно понимали: если ты дашь слабину один раз, потом можешь просто не догнать остальных. Это было тяжело, особенно для девочек: зависть к чужим успехам, ревность к вниманию педагогов… даже самые лучшие подруги могли стать врагами. Некоторые девчонки подсчитывали “знаки внимания”, подобно мачехе с дочерьми в фильме “Золушка”. Кого чаще хвалят? Кого ругают?.. С явными любимчиками учителей общались довольно напряжённо, за спиной могли запросто сказать какую-нибудь гадость. К счастью, среди мальчишек это было выражено не так ярко, пацаны честно старались не смешивать дружбу и учёбу.

Несколько лет спустя, уже танцуя в Театре балета, Павел разговорился по душам с примой — Анастасией Палий. Настя окончила МХА семью годами раньше него, но порядки в академии и в то время были похожими.

— Веришь, нет, — сказала она ему, — я от учёбы потом очень долго отойти не могла. Боялась спокойно выйти на сцену. Не верила, что никто не закричит, не обзовёт и не стукнет…

Занятия начинались в девять часов утра и продолжались до половины седьмого вечера — с перерывом на обед. Суббота считалась коротким днём, ребята освобождались уже к двум часам дня.

Их обучали самым разнообразным видам танца: классическому, народному, дуэтному, историко-бытовому, современному. Приоритет, естественно, отдавался балету. Среди практических уроков были также ритмика и актёрское мастерство. Преподавали им сценический репертуар, музыкальную литературу, этикет, историю театра и хореографии. Общеобразовательные предметы тоже присутствовали в программе обучения, но на успехи в них мало кто обращал внимание, самый большой упор делался именно на физическое развитие.

Практическое занятие длилось полтора часа, а теоретическое — сорок пять минут, как обычный урок в школе. Практику ставили на утро, чтобы дети являлись на занятия со свежими силами.

Дважды в год ребята сдавали экзамены. В общем, скучать в академии явно не приходилось… А ещё им часто назначали репетиции вне расписания — ну и, конечно же, они выступали на сцене Театра балета, а также участвовали во всевозможных конкурсах.

Пашка за эти несколько лет так часто выходил на сцену, что уже сбился со счёта. В любимом “Щелкунчике” он перетанцевал все партии, какие только были возможны в его возрасте — маршировал среди мальчиков с сабельками, исполнял танец пастушков па-де-труа, играл роль Фрица…**

К пятнадцати годам он вымахал в длину, выглядел гибким и тоненьким, как тростинка. Его фишкой были выразительные пластичные руки, которым завидовали даже девочки, а также прыжки и вращения. Он мог крутить фуэте практически безостановочно, не сходя с места — у зрителей даже начинала кружиться голова.

— Я бы после одного такого оборота блевать побежала, — со свойственной ей прямолинейностью заявила однажды Милка, и на её языке это означало высшую степень восхищения его талантом.