Облик неизбежности - Виктория Павлова

— Значит, я могу выходить из дома? — злил сам факт того, что кто-то может запретить.

— Конечно, можешь. Просто ты еще не готова, — отец смотрел на меня с сомнением.

— Я в порядке. Со мной ничего не случилось, — не зажившие до конца ребра заныли, когда я пихнула отца в сторону дома. — Пойдем.

Провожая взглядом машину Ника и все еще ощущая послевкусие отцовских эмоций, я осознала, что есть люди, которые мне не безразличны, за которых я переживаю и боюсь потерять. И которым не безразлична я. Кажется, теперь я понимала, что значит ощущать себя частью семьи. Непривычное чувство, от которого начинал болеть живот, и что-то екало в груди. С Келли такого никогда не происходило. Она щепетильно относилась к личным границам — мы жили вместе, но как будто, каждая сама по себе.

— Да, пойдем домой, — произнес отец, и я пережила почти потрясение от мысли, что у меня теперь есть дом.

* * *

Через неделю отец представил мне учительницу — Холли Митчелл из Рид-колледжа. Пока она сидела напротив и задавала вопросы, я размышляла, может ли она шпионить? Она казалась искренней, но после Виктора я боялась делать выводы, не испытав на себе эмоций другого человека. К тому же она говорила на немецком. Вдвойне подозрительно.

Из задумчивости меня выдернули слова мисс Митчелл об Австрии. Они с отцом обсуждали горные лыжи. Как вообще о них зашел разговор? Мисс Митчелл смущалась, а отец ей поддакивал. Что вообще происходит? Разве отец не знает, что Виктор любит горные лыжи? Разве это не означает, что учительница может быть связана с Виктором?

Ночью я спустилась в кабинет и залезла в Интернет, намереваясь изучить биографию Холли Митчелл. Ее имя числилось в штате преподавателей Рид-Колледжа, но смутило, что она работает там всего пять месяцев, а до этого преподавала в Льюисе. Интересно, что заставило ее сменить один частный колледж на другой? Я попыталась найти дополнительную информацию, но все время натыкалась на страницы, которые предлагали мне присоединиться к списку ее друзей. Я обнаружила несколько фотографий мисс Митчелл на фоне гор и цветочных клумб. Под фото стояли даты и названия мест: Канкун, Гудзон, Торонто. А также Ишгль, горнолыжный курорт Австрии. Виктор говорил про другой, но мне это показалось даже более подозрительным. На фото в Ишгле стояла дата двухлетней давности. Интересно, а если я спрошу прямо, бывала ли она в Этерштейне? Или принимала ли немецких гостей? Мог ли Виктор предвидеть такую ситуацию, или я слишком остро реагирую?

Я вспомнила, чем обернулась моя беспечность с Германом. Я так тщательно избегала любого контакта с ним, что пропустила предательство.

Пусть мисс Митчелл приходит. Надо выяснить, что она замышляет.

Глава 13. О, дивный новый мир!

Утром, когда я спустилась к завтраку, отец уже ушел. Похоже, он такая же ранняя пташка, как и я. Или рабочие обязанности не оставляют ему возможности выспаться. Побродив немного по комнатам, я снова завернула в кабинет. В Хэйуорде библиотека выглядела пообширней, но и здесь найдется много интересного.

Я уже изучила все, что нашла о династии Ольденбургов и истории Этерштейна. Никаких упоминаний о герцогах-эмпатах или сумасшедших принцессах не нашла. Келли была права, когда просила все скрывать и помалкивать, похоже, именно этим все и занимаются. Отвлекусь и почитаю что-нибудь попроще.

Выбирая между немецким романтизмом и английской классикой, я заметила на столе стопку газет. Отец все время их читал. Мне стало любопытно. Если уж исполнительный директор находит газеты интересными, то нечего привередничать. Горничная заглянула в кабинет и позвала к столу. Я захихикала — буду важничать, читая газету за завтраком — и схватила стопку.

Раздался глухой стук. Из-под газет на пол упали часы, обычные наручные часы: с круглым циферблатом и черным кожаным ремешком, который почти оторвался с одной стороны. Выглядели они так, словно пережили пару десятков бурных лет, а потом устали и остановились. Почему отец их хранит? Может, они антикварные? Я покрутила часы в руках и положила на место.

Устроившись в гостиной за завтраком, я развернула газеты. «Business Journal» отложила почти сразу. Новости финансов и экономики, наверное, кажутся захватывающими чиновникам и бизнесменам, но я ничего не поняла. Развернув «The Oregonian», я поперхнулась соком и долго не могла прокашляться. На второй странице красовалась моя фотография.

Статья носила броское название «Они все младше и младше», а на фотографии мы с отцом выходили из машины. Отец привез меня на очередной осмотр врача, как делал два раза в неделю уже почти месяц. Статья изобиловала едкими фразами, словно автор пытался обвинить отца в чем-то незаконном и не стеснялся в выборе слов. В конце подводился итог: «Закрывать глаза на падение нравов уже не получается. Выходит, если ты исполнительный директор, тебе позволено сожительствовать с девушкой, годящейся в дочери? Скрывать можно только любовницу».

Я фыркнула и отбросила газету. Бред какой-то! Что значит, сожительствует? Кем они меня считают? Не думают же они на самом деле, что я любовница? Даже в мыслях я с трудом произнесла это слово.

Весь день не покидало чувство, будто мне плюнули в душу. К возвращению отца неуютная тревога и злость довели до головной боли. Я пряталась в своей комнате, пока сиделка отчитывалась о рабочем дне. Когда голоса замолкли, я решительно вышла, неся источник волнений на вытянутых руках.

— Как это понимать? Что это значит?

Отец обернулся на мой голос. Он собирался подняться наверх, переодеться к ужину. Бросив быстрый взгляд на газету, он поморщился.

— Для тебя ничего не значит. О тебе ничего не известно, вот репортеры и накручивают на пустом месте.

— Потому что отказалась знакомиться со СМИ? — я похолодела. Так это я виновата?

Отец лукаво усмехнулся и забрал у меня газету.

— Зато получила целый разворот и статус таинственной незнакомки.

— Но они же не просто написали обо мне, — я почувствовала, как запылали щеки. — Они же…. Как же так? Не могут же они на самом деле думать…?

Отец снова поморщился, отшвырнул газету и взял меня за локоть, разворачивая в сторону гостиной. Пока мы шли до дивана, я успела почувствовать всю силу его негодования и гнева, а еще замешательства и стыда. Значит, статья ему тоже не нравится. Зачем же он делает вид, что это ерунда?

— Работа журналистов —