Дар божий. Соперницы - Ольга Дремова

— Мне нужно знать, как далеко ты от Парламентской площади. — Ира услышала, что голос Стаса в трубке дрогнул, и поняла, что дела обстоят серьёзнее, чем ей представлялось.

— Минут пятнадцать езды на машине, а если на городском, то все сорок. Стас, что произошло?

— Значит, это не ты, — выдохнул в трубку Неверов.

— Что «не я»?

— У меня увезли Гришку, — проговорил Стас. Он чувствовал, как у него по вискам скатываются крупные капли холодного пота, а руки начинают мелко-мелко подрагивать. — Значит, это не ты, — безучастно повторил он.

— Что значит увезли? Кто увёз?

— Я думал, что это твоих рук дело, потому что, кроме тебя, о нашем приезде никто не знал.

— Идиот! — разъярённо прошипела Беркутова. — У меня на этого сопляка были свои планы, а теперь всё коту под хвост, и всё из-за твоей дури! Неужели так сложно было не отпускать его руки? Десятилетний мальчик, в чужой стране, ты и вправду думаешь, что он псих? Куда ему бежать?

— Кому нужно увозить его?

— Знаешь, никому твой Гришка на дух не нужен, — уверенно произнесла Беркутова. — Потом, в таком городе, как Оттава, никуда он не денется, даже если очень захочет. Если до вечера мы его не найдём, то его найдёт полиция. Тогда тебе светит статья за похищение ребёнка, а я пойду как соучастница. Это пахнет пожизненным, ты меня слышишь, кретин?!

— Как нам быть? — Голос Стаса перешёл с крика на едва слышный хрип.

— Найди его, далеко уйти он не мог, значит, где-то рядом. Я выезжаю. Мы должны обнаружить его первыми, иначе нам конец. Когда он будет у нас, есть только один способ заставить его молчать.

— Давай вернём его в Москву, — запаниковал Стас. — Ну его к чёрту, вместе с его придурошным папашей! Я уже ничего не хочу! Пусть катится на все четыре стороны, лишь бы меня оставили в покое!

— Прежде всего, его нужно найти, — резонно произнесла Беркутова. — Возвращать его теперь уже не имеет никакого смысла.

— Но когда мы его найдём, не хочешь же ты сказать… — Но Стас не успел договорить, потому что на том конце трубки раздался щелчок, и послышались гудки отбоя.

* * *

Пошли пятые сутки с тех пор, как пропал Гришка. В углу прихожей стояли нераспакованные коробки с канадскими подарками. Где-то за окнами, во дворе, лаяла собака; с шумом проносились и, удаляясь, затихали гремящие железом автомобили, а в квартире Вороновских по-прежнему стояла тишина, нарушаемая только тиканьем часов на секретере, перебирающих страшные секунды неизвестности. На ноги были подняты все, кто только мог помочь, но поиски результатов пока не дали.

Маришка, Андрейка и Лев сидели в комнате, друг напротив друга, и слушали тишину.

— Это я во всём виноват, — вдруг произнёс Андрейка.

— Не надо понапрасну винить себя, сынок, — с трудом проговорила Маришка. Лицо её опухло от слёз, а голос, ставший каким-то чужим и незнакомым, прерывался на каждом слове.

— Ты ничего не знаешь! — выкрикнул Андрейка, и глаза его загорелись. — Ты ничегошеньки не знаешь!

Лев устало поднял голову и посмотрел на сына.

— Малыш, нам сейчас всем нелегко, — произнёс он.

— Не надо меня утешать, я знаю, что говорю! — захлебнулся Андрейка. — Когда он уходил за руку с этим, я сказал ему, что он предатель, что он последний негодяй и предатель и чтобы он никогда не возвращался назад! — Голосок Андрейки звенел пронзительно и горестно, а глаза его были полны слёз. — Я сказал ему, что даже если он подохнет где-нибудь под забором, то мне будет наплевать! Вот что я ему сказал, теперь и вы знайте об этом, пусть, мне всё равно!

Кулачки мальчишки сжались, плечи поникли вниз, и весь он как-то съёжился и стал меньше.

— Ты сказал это в запале, Гришка знает, что ты этого не хотел, — попыталась успокоить сына Маришка. Она притянула его голову к себе и принялась гладить его непослушные тёмные вихры, но Андрейка вырвался из её рук, вскочил на ноги и, зло сверкая глазами, закричал: — Вы опять ничего не поняли, я так хотел, я этого хотел, слышите!

Андрейку била дрожь, руки его тряслись, а из глаз катились крупные круглые горошины слёз. Поднеся ладошки к лицу, он плотно прижал их к глазам, словно хотел отгородиться от всего мира, но слёзы, солёные и обидные, скатывались у него с рук, находя дорожку между пальцами. Слёзы были противными и едкими; сползая вниз, они оставляли на тыльной стороне ладошек кривые полоски.

— Не надо, Андрей, не казни себя так, этим Гришке не поможешь. — Маришка встала с дивана, прижала Андрейкину голову к себе и провела ладонью по трясущимся лопаткам мальчика. — Пойдём, я уложу тебя спать, — тихо сказала она.

— Я не пойду, — замотал головой он, — я не могу пойти туда один, без Гришки, понимаешь, мама?

— Да, сынок, понимаю, — Маришка с жалостью посмотрела на Андрейку.

— Я всё равно не усну без него, — всхлипнул тот.

— Пойдём к тебе, ты просто ляжешь, и мы поговорим, — предложила она. — Я не заставляю тебя спать, ты просто ляжешь отдохнуть, а я посижу рядом.

— Ты никуда не уйдёшь? — с надеждой спросил он.

— Никуда, — пообещала она, беря его за руку.

Горе Андрейки было огромным, но юность берёт своё: минут через пятнадцать всхлипывания затихли, и он заснул, а Маришка вернулась в большую комнату. Лев по-прежнему сидел в кресле, слушая тиканье часов и держа одну руку рядом с телефонной трубкой.

За то время, что пробыл в Москве, он изменился до неузнаваемости. Бледное лицо выглядело отрешённо и мёртво; между бровями залегла глубокая вертикальная складка, напоминавшая трещину в коре дерева; карие глаза неуловимо высветлились, будто сожжённые невыплаканными слезами, а на голове появились новые седые пряди.

Говорить было не о чем; звук стрелок, перепрыгивающих деления с раздражающей пунктуальностью, разрывал мозг на тысячи мелких кусочков, доводя до тошноты. Всё, что можно было сделать, он сделал. На ноги была поднята вся милиция, данные Гришки объявили в розыск. Телефон накалился от напряжения, не успевая переключаться с номера на номер, а потом вдруг всё стихло, и в этой тишине стало нечем дышать.

Сидя в кресле, Вороновский думал о том, о чём не мог сказать вслух, не желая добавлять исстрадавшейся душе Маришки ещё и эту боль. Нет, виноват в том, что произошло, не Андрейка, а он, Лев. В мире всего поровну, и доброго и дурного, иначе и быть не может, иначе Земля давно соскочила бы со своей оси. Всё в мире уравновешено, всё правильно и вымерено, но не всегда справедливо. Возмездие за искушение должно было коснуться только его одного, но расплата за грех оказалась во много раз большей самого греха.

Маришка сидела в уголке дивана, завернувшись в тёплый плед, бессмысленно глядя в одну точку. Болезнь ещё не прошла окончательно, и её снова знобило. Прикрывая воспалённые веки, она чувствовала, как сухой мелкий песок царапает глаза, словно проводя колкой наждачной бумагой и обжигая роговицы. В ушах звенело, отдаваясь сотней комариных писков, а голова, тяжёлая и непослушная, сама собой клонилась к груди.