Гобелен - Карен Рэнни

— Она хочет перебраться в Блейкмор! — воскликнул Бевил, размахивая письмом. Персиваль продолжал как ни в чем не бывало разрыхлять землю в кадке с китайской розой.

Бевил вел все финансовые дела поместья; он с увлечением высчитывал всевозможные проценты и подсчитывал доходы. Однако Персиваль полагал, что брату не грех бы оторваться от цифр — не то с ума сойдет.

— Что же здесь такого? Ведь Блейкмор принадлежит ей? — Похоже, любовь к цветам пошла на пользу нервной системе Персиваля.

— Конечно, — согласился Бевил. — Но она говорит, что не хочет лишать нас собственности и поэтому отдает нам Хеддон-Холл. — Бевил плохо разбирался в юридических тонкостях и сейчас напряженно размышлял об этом «обмене».

— А она может это сделать? — оживился Персиваль. Он тотчас вспомнил о том, что в Хеддон-Холле прекрасные цветники; говорили даже, что некоторым розовым кустам лет по двести.

— Думаю, может, — в задумчивости проговорил Бевил. Бевил и сам был бы не прочь перебраться в Хеддон-Холл.

Там имелась прекрасная библиотека, и он мог бы спокойно посиживать в кресле, листая страницы старинных фолиантов. Ведь там, в Хеддон-Холле, ему не пришлось бы самому отдавать распоряжения слугам, он мог бы передоверить это такому замечательному дворецкому, как Симонс.

— Лаура написала, зачем ей Блейкмор? — спросил Персиваль.

— Она пишет, что ей нужно побольше места для детей.

— Еще больше детей? Разве у нас сейчас их недостаточно? — Персиваль взглянул в окно и улыбнулся. Блейкмор распрощался с покоем и угнетающей тишиной. Несколько месяцев назад к ним стали приезжать дети, и поместье ожило; худеньким и бледным лондонским детям требовалось не так уж много времени, чтобы освоиться. А потом хорошее питание и свежий воздух делали свое дело — дети предавались шумным играм с утра до вечера.

Персиваль подошел к брату и, взяв из его рук письмо, быстро просмотрел его.

Итак, Лаура затевала нечто грандиозное. Когда-то у нее была одна цель в жизни — завоевать сердце Алекса. Но теперь появились другие интересы, жизнь началась заново.

— Что она затевает? — спросил Бевил. Он знал, что Персиваль и Лаура часто говорят по душам, но ни разу не упрекнул брата за то, что ему, Бевилу, ничего об этом не известно, вернее, не известно, о чем именно они беседуют.

— Понятия не имею, — сказал Персиваль. И, ухмыльнувшись, добавил: — Но могу сообщить: ты скоро обо всем узнаешь.

«Да уж, — подумал Бевил, — решение практических вопросов всегда ложилось на мои плечи».

На серебряном подносе лежало измятое письмо, перевязанное голубой лентой, с большой сургучной печатью и прекрасно известным ей гербом. Не отрывая взгляда от таинственного послания, она медленно снимала перчатки, высвобождая палец за пальцем. Только поднявшись в спальню, она позволила себе заняться этим письмом. Сломав печать и оставив без внимания записку от государственного секретаря, она уселась в кресло у туалетного столика и принялась читать письмо, явившееся от того, кого давно считала мертвым.

«Моя любимая!

Нас разделяет пространство, но ни время, ни козни правителей не могут нас разделить.

Я сижу за столом, и горящая свеча отмеряет время каплями воска, стекающими по подсвечнику.

Тот самый ветерок, что колеблет пламя свечи, играет с твоими волосами, и, вспоминая пламя твоих волос и твой смех, я уношусь за пределы времени и пространства. Когда ты была девочкой, я восхищался тобой. Когда ты стала женщиной, ты околдовала меня. Став моей женой, ты взяла меня в плен.

Моя любимая, я всего лишь простой смертный, и, как бы мне ни хотелось подобно бесплотному духу перенестись к тебе, я вынужден подчиняться обстоятельствам. Фридрих держит меня в плену, но я почти ни в чем не знаю отказа, не могу лишь прикоснуться к тебе, не могу ощутить, что ты так же реальна, как я.

Я скоро буду с тобой, и наша жизнь вновь станет прекраснее, чем самая смелая мечта.

Твой любящий муж Диксон Александр Уэстон».

Сердце ее бешено колотилось. Не хватало воздуха, и ей казалось, что она вот-вот задохнется.

Она поднесла письмо к пламени свечи. Сначала загорелась и сморщилась его подпись. Затем письмо превратилось в факел, и этот факел осветил ее молочно-белую кожу и ее пухлые губы. Еще мгновение — и бумага превратилась в черный пепел.

Элайн Уэстон, вдовствующая графиня Кардифф, бросила обратившееся в пепел письмо в ночной горшок. Пусть горничные гадают, что это было.

* * *

Лондон

— Не понимаю, почему бы вам не перебраться в Хеддон-Холл, — продолжала Лаура.

Она старалась не обращать внимания на кислую мину дяди Бевила. Точно так же дядюшка выглядел, когда племянница как-то раз решительно заявила, что больше не вернется в школу миссис Вулкрафт.

— Я никуда не переберусь, пока не выясню, что ты затеяла, — твердил дядя.

Лаура с удовлетворением отметила, что ее планы относительно Блейкмора нисколько не шокировали дядю, напротив, он принял новость так, словно такого рода мысль ему и самому приходила в голову.

— Но, — продолжил он, — ты не можешь так просто передать нам Хеддон-Холл.

— Почему? — улыбнулась Лаура. — Ведь он мой.

Поверенный Алекса ясно дал ей понять, что она отныне полноправная хозяйка Хедцон-Холла. Денег у нее теперь было больше, чем она могла бы потратить за всю жизнь. И даже больше, чем могли бы потратить ее дети, если бы Бог дал ей детей.

— Но Хеддон-Холл из поколения в поколение принадлежал Уэстонам, — терпеливо объяснял дядя.