Лесной рыцарь - Дженнифер Блейк

— Быстро вы строите.

— Да. Начезы всегда были хорошими работниками.

— Закончите вовремя?

Он огляделся вокруг и пожал плечами:

— Мы должны на это надеяться.

— Ты думаешь, места хватит всем? — спросила Элиз.

Хотя Большая Деревня считалась самой главной у начезов, по берегам ручья Святой Екатерины, до впадения его в реку, были разбросаны еще пять других деревень, где жили семьи начезов, связанные родственными узами. Рено еще раньше говорил Элиз, что общее население всех деревень составляет около двух тысяч индейцев.

— Должно хватить.

— Похоже, ты не ожидаешь длительной осады?

Элиз понимала, что, когда внутри двух фортов будет много людей, запасов продовольствия не хватит на длительное время, даже если их пополнять. Она видела, что в деревне спешно заготовляют еду впрок. За последнее время в лес не раз отправлялись охотничьи отряды, постоянно дымили коптильни. Женщины были заняты изготовлением новых глиняных кувшинов и плетением огромных корзин для переноски запасов со склада. Чтобы обеспечить всех водой, группа воинов копала колодец внутри каждого форта.

— Мы сможем продержаться дольше, чем французы, если уж дело дойдет до этого. Им ведь придется привезти с собой все продовольствие: добывать пищу в наших лесах они не умеют.

Рено отошел от Элиз, чтобы дать указания группе воинов, устанавливавших еще одно бревно. Когда он повернулся к ней спиной, она увидела, что дождевая вода с волос бежит к нему за ворот. Он согнул руку и попытался почесать спину под плащом.

— Что ты? — спросила Элиз.

— Что? Да спина. Струпья чешутся невыносимо, вот и все.

— Помочь?

Он взглянул на нее, и в его глазах появилась знакомая теплота, а также веселье, как будто он вспомнил что-то смешное.

— А ты готова это сделать?

— Если смогу. — Она прямо смотрела ему в глаза, хотя чувствовала, что щеки ее порозовели. Секунду помолчав, он сказал:

— Я, может быть, позволю тебе это сделать позже.

Вопрос о том, что он имел в виду, мучил ее всю дорогу, пока она шла под нескончаемым дождем к холму Большого Солнца. Они с Рено говорили на языке начезов, в последнее время это вошло у них в привычку. Элиз уже довольно свободно владела им, но часто ей не удавалось уловить оттенок той или иной фразы, понять до конца смысл какой-либо шутки.

— Элиз! Мадам Лаффонт! — раздался крик позади нее.

Она встревоженно обернулась: в крике женщины слышались горе и страх. Это была одна из молодых француженок. Плача, она бросилась к Элиз и схватила ее за руки, крепко сжав.

— Что случилось?

— Бедная мадам Дусе! Ее дочь, пусть бог благословит ее душу, умерла сегодня ночью. Сейчас мадам Дусе совсем обезумела от горя, совсем. Она плачет, разговаривает со своей мертвой дочерью и не дает подготовить ее тело к погребению.

— Понимаю, — кивнула Элиз.

Этого следовало ожидать. В последний раз, когда она была в доме, где жили эти женщины, и видела дочь мадам Дусе, та была просто кожа да кости, она отказывалась от пищи и сама хотела умереть. А ведь когда-то она была легкомысленной молодой женщиной, совсем как и ее мать, обожала обсуждать последние новинки моды, наряжаться в шелка и атлас на средства своего богатого мужа. Поразительно, какую целеустремленность могут проявлять такие женщины — даже если цель нестоящая…

— Вы должны пойти и поговорить с мадам Дусе. Может быть, вас она послушает.

Невозможно было отказать в такой просьбе. Элиз столько пришлось пережить вместе с мадам Дусе, она хотела ей помочь. Подозвав маленькую индианку лет девяти-десяти, она послала ее отнести посуду в дом Большого Солнца, а сама пошла к мадам Дусе.

Хижина была темная и зловонная. Очаг угас, а на потолке не было светильников. Везде была разбросана грязная посуда с присохшей едой, пища в горшках и кувшинах испортилась. На твердом земляном полу не было даже циновок, дождь заливался внутрь через дымовое отверстие, и вода стояла в очаге.

Едва ступив в хижину, Элиз отдала распоряжение принести дров и горячую воду для уборки и решительно двинулась дальше в темноту.

— Мадам Дусе? Я пришла к вам.

— Ах, Элиз, поплачь со мной! Моей несчастной дочери совсем плохо, я боюсь ее потерять.

Голос раздался из самого дальнего угла. Когда глаза Элиз привыкли к темноте, она увидела, что старуха сидит на скамье, сжав в объятиях свою дочь. Гладя рукой волосы покойницы, она просила Элиз посмотреть, как худа и бледна ее дочь, молила посоветовать, как вернуть ей здоровье. Это были стенания ужаса и отчаяния, бессознательная панихида. Старуха была одета в лохмотья, которые ни за что не хотела снимать, говоря, что это ее единственное цивилизованное платье. Волосы несчастной, совсем недавно лишь тронутые сединой, сейчас совершенно побелели.

Опустившись на колени рядом с мадам Дусе, Элиз коснулась ее руки:

— Боюсь, мадам, уже поздно. Она умерла.

— Нет, нет! Она не умерла. Этого не может быть, ведь я нашла ее. Спаси ее, Элиз, спаси!

— Я бы спасла ее, если бы это было в моих силах. Пожалуйста, позвольте мне позаботиться о том, чтобы она обрела покой.

— Нет! Я не отдам ее на съедение зверям! Знаешь, индейцы ведь так делают: несут покойников в лес и там их оставляют. Так они поступают с рабами и простолюдинами. Их хоронят без церемоний, без провожающих, без огромных костров, которые поднимают души умерших к солнцу.

В том, что она говорила, была доля истины. Местом захоронения служили тихие поляны в лесу; вместе с умершими в неглубокую, ничем не отмеченную могилу клали несколько любимых ими при жизни вещей. У привилегированных классов все было по-другому — умерших сначала помещали в гробы из коры, которые устанавливали в специально отведенных местах, и оставляли там до тех пор, пока в них не оставались только кости. Все это время душам умерших приносили еду и питье. Затем останки хоронили под полом дома или сжигали. Исключение составляли верховные правители: их кости хранились в специальных корзинах в храме. Но умершим, конечно, все это было уже безразлично…

— Вы сами согласились, что она умерла, — сказала Элиз тихонько. — Скажите, как вы хотите ее похоронить, и я все сделаю именно так.

В конце концов Элиз удалось уговорить мадам Дусе. Она разрешила унести тело своей дочери, но не потому, что одобряла это, а потому, что у нее уже не было больше сил сопротивляться.

Француженки обмыли тело и одели покойную в оставшееся у них платье, которое они считали приличным. Они отнесли тело в лес, похоронили его в могиле, которую сами вырыли глиняными совками, и поставили над ней крест из сучьев, связанных кожаными шнурками. Потом все преклонили колена, и Элиз прочла по-французски молитву. Женщины почти не плакали: большинству из них пришлось пролить в последнее время столько слез, что их уже просто не осталось.