Единственная - Стефани Лоуренс

Пенни так и не поняла, заснула она или… была где-то в другом месте… В другом мире, перенесенная туда тем, что она испытала. Тем, что он ей показал. И она не проснулась, как обычно, а приходила в себя мало-помалу, пока не поняла, что снова способна мыслить и чувствовать.

И поняла, что счастлива, счастлива каждой частичкой своего существа, словно сиявшей великолепным восторгом, восторгом физического насыщения, куда более мощного, чем она испытывала раньше.

Короче говоря, есть небо, и есть небеса.

И на этих небесах она и оказалась.

Она осторожно повернула голову, чтобы взглянуть на него. Свечи догорели только до половины и отбрасывали теплые отблески на постель. Он натянул одеяло до половины груди и положил руку на талию Пенни. Ее голова лежала на его плече. Ей никогда еще не было более удобно и уютно. Рядом с ним…

Тело до сих пор помнило его силу и ласки. С ним она знала, кем была, могла быть, кем хотела, уверенная в нем и себе. Он всегда был единственным мужчиной для нее. Она не знала почему и не собиралась допытываться.

Она легко положила ладонь на его сердце, бившееся сильно и уверенно. Потеребив темную поросль волос на его груди, она скользнула ниже, к чреслам, почему-то понимая, что он наблюдает за ней.

Но она, не останавливаясь, подняла одеяла, обнажив его грудь и свою собственную. Но теперь ей было все равно. Его тело всегда занимало ее: бесстыдное желание, которое она столько лет подавляла. Но теперь в этом не было нужды. И она дала волю этому желанию.

Чарлз позволял ей все. Неподвижно лежал в ее постели и разрешал обводить тяжелые массивные мышцы его груди, гладить ладонями по изгибам плеч и предплечий, обводить кончиками пальцев ребра.

Потом она осмелилась обнажить его бедра. Прижалась губами к пупку, погладила ладонью живот, запуталась пальцами в жестких волосках темного треугольника, там, где поросль была гораздо гуще.

Он напрягся; она не стала продолжать пытку и сжала затвердевшую плоть, исследуя вес, текстуру, бархатистость кожи. Погладила раз, другой, коснулась кончиком пальца головки, провела по набухшей вене.

Он содрогнулся и поймал ее руку.

Она подняла голову и увидела, что его глаза стали черными. Остался только намек на глубокую синеву.

Переплетя ее пальцы со своими, он привстал и толкнул ее на спину.

– Моя очередь.

И лег рядом с ней, подложив одну руку ей под спину, а другой стал водить по ее телу. Легко. От подбородка к плечам, груди, манящим соскам, где стал рисовать замысловатые завитки, по-прежнему едва прикасаясь.

И задолго до того, как его пальцы спустились ниже, ее груди успели набухнуть и загореться, а тело снова ожило.

Искушение.

Его касания были обещанием, рождавшим чувственные воспоминания и все же заставлявшим думать не о том, что было, а о том, что ждет впереди.

Сильные пальцы коснулись нежной поросли завитков ее лона, опустились дальше, обводя чувствительную внутреннюю поверхность бедер почти до колен. Ее кожа – сплошь обнаженные нервы – пошла мурашками, когда он медленно вернулся к другому бедру и очертил внешнюю сторону бедра, почти до талии.

И у нее снова перехватило дыхание. Она едва нашла в себе силы взглянуть на него.

Он и сам ловил ее взгляд, чтобы ответить коварной понимающей улыбкой.

– У меня есть предложение.

– Какое именно?

Он сомкнул руки на ее талии и поднял над собой. Она оказалась сидящей на нем верхом, но ниже, чем вчера.

– Давай попробуем такой способ.

Она мгновенно поняла, что он имеет в виду, и тут же ощутила, как у входа в лоно бьется напряженная головка его мужской плоти. Она оперлась ладонями о его грудь, поерзала в стараниях найти правильный угол, откинулась и медленно села, дюйм за дюймом принимая его в себя.

Совершенно поразительное ощущение, которым она насладилась в полной мере, полузакрыв глаза, тяжело дыша, и несколько минут сидела неподвижно, просто наслаждаясь моментом, прежде чем открыть глаза и взглянуть на него. Лицо напряжено, челюсти плотно сжаты, губы побелели: свидетельство того, как тяжело дается ему сдержанность, как не терпится подстегнуть желание.

Не уверенная, что делать дальше, она подняла брови.

– Поводья в твоих руках, – пояснил он сквозь зубы. Брови поднялись еще выше. До чего же приятно разбить вдребезги так называемое мужское самообладание, разнести в пух и прах спесь и надменность.

Она поймала его на слове и поднялась над ним. Он слегка придерживал ее за бедра, но не давал наставлений и позволял экспериментировать, использовать все возможности, какие только представятся. Он сжал ее чуть сильнее, – по-видимому, непроизвольно, – когда она поднялась чересчур высоко.

Значит, в этом направлении имеется граница. А вот в другом…

Она решила любой ценой достичь цели, пораженная тем, сколько удовольствия получает от подаренной ей свободы и как счастлива дать наслаждение ему. Его замечание насчет поводьев оказалось к месту: она привыкла к верховой езде, а во многих отношениях это напоминало скачку, особенно если задать определенный ритм.

Но одновременный контроль над ритмом и глубиной проникновения, над самой природой их слияния дарил ей восхитительные ощущения. Быстрая скачка сменялась медленной, а потом снова галопом. Оказалось, она может работать внутренними мышцами, о существовании которых не подозревала. Воспользоваться бедрами и попкой, чтобы подгонять его.

Снова и снова взмахивать поводьями.

И когда она окончательно увлеклась игрой, его руки легли на ее груди и стали ласкать, сначала нежно, потом настойчивее. Цепляясь за завитки на груди, прерывисто дыша, она смотрела в его лицо, видела сосредоточенность, желание и нечто, близкое к преданности. Смотрела и гадала…

В темных глазах сверкало затаенное торжество. Доволен ли он, что у нее не было другого мужчины? Что он единственный, кто владеет ею?

Но тут он проник еще глубже, она вздрогнула, вонзила ногти в его грудь, пока очередная волна не улеглась. И только тогда снова возобновила свой головокружительный ритм.

Она напомнила себе о вопросах, которые он задавал. Учитывая его прошлое, полное бессчетных завоеваний, вполне возможно, что он и о ней предположил то же самое. Или ее ответ был так важен для его мужского самолюбия? А может, спросил, просто чтобы решить, стоит ли испытывать угрызения совести.

Он не спускал с нее глаз, и каждое прикосновение его длинных пальцев усиливало восторг соития с этим человеком. Восторг проникновения напряженной, тугой, тяжелой, горячей плоти в ее нетерпеливое лоно. И она вдруг поняла, что он весь устремлен к одному: сделать все, чтобы она достигла небывалого экстаза. Его собственное наслаждение было для него не столь обязательно, скорее вторично. Главное – она и ее ощущения.