Жестокая одержимость - С. Массери

Воцаряется тишина, заставляющая меня сосредоточиться на своем сердцебиении, и я начинаю чувствовать тупую боль в ноге. Нервную боль.

Я не хочу думать о том, как долго мое тело предавало меня. Мне нужно что-то больше, чем просто отвлечение. Что-то более серьезное.

И тут дверь за скамейкой игроков распахивается, и на лед выходит Грейсон. На нем не спортивная форма и защита, а обтягивающий черный свитер, коньки и джинсы; его волосы выглядят влажными. Он плавно скользит по льду в сторону моего сектора, а затем прижимает руки к стеклу.

Какое-то время мы безмолвно смотрим друг на друга, но в итоге он наклоняет голову и кивает в сторону открытых ворот, через которые на лед выехал «Замбони».

Хочу ли я выйти на лед? Не очень.

Но тем не менее я поднимаюсь со своего места и направляюсь вниз. Учитывая боль в ноге, на это у меня уходит несколько мучительных минут, и вот я уже иду по коридору, покрытому циновками. Сначала я замечаю «Замбони», припаркованный у стены, а затем скамейку, у которой меня ждет Грейсон.

Его руки обмотаны бинтами, причем левая кажется более объемной, чем правая, но это не мешает ему протянуть их мне, а затем взять меня за ладони.

Он поддерживает меня, пока я делаю первые шаги на льду, а потом легко смеется, когда поскальзываюсь, ведь мои ботинки не предназначены для льда.

Прежде разница в росте между нами была заметной и даже немного раздражала, но сейчас, стоя на коньках, Грейсон кажется еще выше. Без предупреждения Грейсон поднимает меня на руки, одной рукой поддерживая под коленями, а другой обхватывая спину и крепко сжимая пальцы.

Я вскрикиваю, цепляясь за его плечи, потому что какая-то часть меня убеждена, что он собирается бросить меня посреди ледовой арены и наблюдать, как я буду пытаться добраться до края.

– Ты в порядке, Вайолент? – усмехается он, и я прищуриваюсь. – Новое прозвище, – объясняет он, отъезжая от заграждения.

Его движения плавные и непринужденные, будто он родился для того, чтобы кататься на коньках, а не ходить.

Через несколько секунд мимо нас уже со свистом проносится воздух, потому что Грейсон набирает скорость.

– Тебе нравится?

– Вайолент? Не особо.

– Тебе идет, – говорит он, демонстрируя мне забинтованную левую руку. – И я виню за это тебя.

– Ты бы все равно это сделал, – возражаю я, когда он останавливается в центре арены и опускает меня на лед.

Черт, видите? Я знала, что так и будет.

Он ставит меня на ноги, но я продолжаю держаться за его плечи, не рассчитывая, что смогу долго сохранять это положение. Грейсон кружит меня, легко вращаясь на коньках, а я понимаю, что не удержусь, если не пойду туда, куда он захочет.

– Это ты внушила мне эту идею. – Он наклоняется вперед, глядя мне в глаза. – При каждом удобном случае ты издеваешься надо мной.

Я смеюсь, потому что его слова звучат подло и грубо даже для моих ушей.

– Неужели? А по-моему, ты просто болтун.

Сначала я отпускаю его, чтобы отступить назад, но это оказывается плохой идеей. Мои ноги скользят, и я поднимаю руки, чтобы снова зацепиться за Грейсона, но уже слишком поздно. Я падаю назад и сильно ударяюсь задницей о лед, зажав ноги Грейсона своими. Он наклоняется вперед, сгибаясь пополам, но ему удается устоять на ногах.

– Да уж, все идет неплохо, – бормочу я. Хмыкая, Грейсон проводит пальцем по моей ключице.

– А что не так?

– Ничего, – морщусь я.

Он снова поднимает меня, но на этот раз побуждая обхватить ногами его талию. Держась за плечи Грейсона, я сцепляю лодыжки за его спиной. Так я чувствую себя в полной безопасности, не боясь, что он уронит меня. После этого я слегка отклоняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза. Впервые он ведет себя со мной более нежно, и я уже открываю рот, чтобы сказать ему об этом.

Сначала был автобус, в котором он посадил меня к себе на колени и довел до оргазма, а теперь мы здесь.

– Я не хочу, чтобы ты был милым, – шепчу я.

В ответ Грейсон пожимает плечами, но вместо того, чтобы направиться к выходу, скользит по льду, делая широкий круг. В какой-то момент он кладет одну из рук на мою спину и прижимает меня ближе к себе.

Должно быть, ему странно кататься на коньках, держа меня на руках, но он не говорит ни слова, и мне кажется, что это приносит ему удовольствие. Единственные звуки, нарушающие тишину, – это скрип льда и наше дыхание.

– Я люблю свежий лед, – говорит он мне на ухо, и, посмотрев вниз, я замечаю, что его коньки оставляют следы на только что залитом льду. – Мне нравится, когда на льду нет других следов, за которые могло бы зацепиться мое лезвие. В совершенстве льда есть что-то, что покоряет меня.

– И как часто ты катаешься на свежем льду?

– Зависит от того, какой это день, – он слегка приподнимает меня, чтобы ему было удобнее. – Иногда я пробираюсь на каток в Краун-Пойнте, чтобы покататься на льду раньше других.

– Значит, тебе нравится отнимать что-то у других? – риторически спрашиваю я.

– Да, конечно, – хрипло смеется Грейсон. – Если бы они тоже любили такой лед, то вставали бы так же рано, как я.

Я оборачиваюсь, дабы посмотреть, куда мы направляемся, и обнаруживаю, что Грейсон держит курс на скамейку запасных.

Он ставит меня у стены на ноги и скользит назад, а я смотрю ему вслед. Грейсон широко раскидывает руки, будто взлетая, и почти на полной скорости движется к противоположному концу арены. Это впечатляет и захватывает. У меня возникает безумное желание позволить ему посмотреть на меня, кружащую в танце, но я тут же отмахиваюсь от этой идеи.

Во мне вспыхивает гнев из-за диагноза, который поставил мне доктор Майклз.

Как же это глупо и чертовски несправедливо. Сначала происходит одно, потом другое, и в довершение всего меня практически лишают надежды.

Внезапно свет в зале выключается, и я вскрикиваю, погружаясь в темноту. Скрежет коньков по льду – единственное, что говорит мне о приближении Грейсона.

Он резко останавливается, не касаясь меня, но осыпая ледяной стружкой, а секундой позже его пальцы уже скользят по моему колену.

– Мы можем оказаться запертыми здесь, – говорит он, все еще поднимаясь пальцами вверх.

Мое сердце бьется со скоростью сто миль в минуту, и тут я понимаю, что сильнее всего он реагирует на мой страх. Ему это нравится. Словно мой страх – это