Неукротимая Анжелика - Анн Голон

Пока рыцари беседовали с пленницей, торги продолжались. Мавр достался итальянскому корсару Фабрицио Олигьеро для его команды. Следующим выставили гиганта-славянина с белокурыми волосами и великолепными мышцами. Дон Хозе де Альмада, для виду поторговавшись с датчанином из Туниса, быстро уступил его. Русский раб грохнулся на колени, взывая о милосердии. Неужто всю оставшуюся жизнь, кричал он, ему придется плавать на бербербийских галерах! Никогда он не увидит милых сердцу серых равнин, обдуваемых ветрами родной земли! Мальтийцы-слуги, поддерживавшие порядок на невольничьем рынке, по приказу рыцарей схватили несчастного, чтобы передать стражникам его нового хозяина.

Затем на подиуме очутились несколько белых детей. Армянка впилась ногтями в плечо Анжелики.

— Посмотри, вон там, у колонны, мой брат Арминак.

— А похож на маленькую девочку.

— Ну да, он же набелен до самых глаз… Он евнух, я тебе уже рассказывала. А у нас мальчиков белят и румянят. Не ожидала, что он окажется здесь, но тем лучше. Значит, его сочли достойным крупной ставки; хорошо бы его купил какой-нибудь богач! Он пройдоха и — вот увидишь! — лет через двадцать будет распоряжаться состоянием своего придурка-хозяина, который сделает его своим наперсником и визирем.

Престарелый суданец ткнул в подростка красный от хны палец и гортанно назвал цену. Турецкий губернатор Кандии надбавил. Около двоих рыцарей очутился еще один священнослужитель в сутане с белым крестом. Это был капеллан ордена. Ухватив оценщика за камзол, он шепнул ему несколько слов. Тот поколебался, одними глазами спросил о чем-то турка-управителя, который утвердительно кивнул, и велел подросткам петь. Капеллан-итальянец выслушал каждого и выбрал пятерых, в число которых попал и брат армянки.

— Тысяча пиастров за всю партию, — сказал он.

Некто с белой кожей, но в расшитом тюрбане, по всей видимости черкес, вскочил и крикнул:

— Тысяча пятьсот пиастров!

Собеседница Анжелики прошептала:

— Какое счастье! Это Шамиль-бей, начальник белых евнухов Солимана-Аги. Если брату удастся попасть в этот знаменитый сераль, его судьба обеспечена.

— Две тысячи! — надбавил капеллан Мальтийского ордена, и покупка совершилась. Чемичкян заплакала, краешком покрывала утирая заблестевшие на подведенных глазах слезы.

— Увы, бедный мой мальчик! Какова он ни плут, ему не удастся обмануть бдительность этих священников. Они никогда не позволят ему расслабиться и побаловать себя. Они думают только о том, как бы собрать побольше денег. Уверена, что священник купил его только за голос, чтобы он пел в католической церкви. Какое бесчестье! Чего доброго, они повезут его в Рим, чтобы петь перед папой!

И на последнем слове она в ярости плюнула.

Меж тем торги продолжались. Остались только два худосочных мальчугана, которых никто не желал покупать. Суданец наконец приобрел их за смехотворную сумму, возмущаясь и твердя, что этак его репутация коммерсанта и признанный вкус могут быть скомпрометированы.

Вдруг по залу разнесся шум. Это появился личный посланник султана всех правоверных. Шейх в каракулевой черкеске, с резными золотыми газырями на красных шнурках, прошествовал в сопровождении стражи, поправил саблю и кинжал с рукоятями, усыпанными рубинами, рассеянно улыбнулся турецкому правителю, а затем остановился подле верховного евнуха Шамиль-бея и завел с ним оживленную беседу.

— Они спорят, — прошептала армянка. — Шейх говорит, что не допустит, чтобы евнух Солимана решился приобрести прекрасную пленницу, которая предназначена Султану султанов. Надеюсь, что прекрасная пленница — это я.

Она напружинила бюст и повела бедрами. Анжелика же едва не разразилась рыданиями. Эти люди, пришедшие сюда ради нее, уже уславливаются относительно ее судьбы. У нее закружилась голова, и она едва могла уследить за продолжением торгов, за продажей сначала молодых черных евнухов д'Эскренвиля, потом русской девушки и, наконец, бедной Чемичкян. Она так и не узнала, сбылись ли молитвы бедной армянки, мечтавшей о княжеском гареме, или же она попала в руки старого суданского перекупщика, который перепродаст ее какому-нибудь корсару, чтобы тот, попользовавшись ее красотой, продал ее снова.

Эривян со своей постоянной улыбкой и тщательно уложенными кудельками наклонился к ней.

— Извольте, прекрасная дама, следовать за мной.

Маркиз д'Эскренвиль оказался у нее за спиной и ухватил за плечо.

— Не забудь, — прошипел он, — не забудь о котах…

Только мысль о страшной смерти и надежда на вмешательство мальтийских рыцарей дали Анжелике силы выдержать взгляды сотни жгучих глаз, сверливших ее.

Воцарилось нетерпеливое молчание, слава прекрасной француженки держала в лихорадке всю Кандию. Подавшись вперед, зрители пытались разгадать тайну, скрытую за ее покрывалами.

Эривян подал знак молодому евнуху-служителю. Тот подошел к пленнице и сдернул первое покрывало, открыв ее лицо. Анжелика вздрогнула, ее глаза сверкнули. Под ласковым светом люстр она увидела напряженные физиономии, плотоядные взгляды, и мысль, что сейчас она предстанет нагой, заставила ее выпрямиться в возмущении. По всему ее телу пробежала дрожь.

Это содрогание дикого зверя, высокомерный и почти властный взгляд глаз цвета морской волны, казалось, наэлектризовали весь зал, до тех пор довольно вялый. Все головы заколыхались в едином движении, одушевленные интересом и страстью. Эривян выкликнул первую цифру:

— Пять тысяч пиастров!

Д'Эскренвиль даже подпрыгнул в своем углу. Эта сумма в два раза превосходила условленную первоначальную цену. Проклятая мокрица, этот Эривян! С первого же мгновения он угадал в публике разгоравшееся вожделение, оправдывающее любые безумства. Эти люди готовы предаться совокупному влечению игры и страсти.

— Пять тысяч пиастров!

— Семь тысяч пиастров! — воскликнул черкесский шейх.

Начальник белых евнухов шепотом пережевывал цифры. Одержимый желанием выиграть приз Риом Мирза крикнул:

— Десять тысяч пиастров!

Воцарилась молитвенная тишина. Анжелика глянула туда, где сидели мальтийские рыцари. С улыбкой на суровых губах дон Хозе поклонился ей.

— Почтеннейший шейх, — сказал он, — помнится, последний имам великого государя проповедовал самую строгую экономию? Я отдаю честь состоянию султана, но десять тысяч пиастров — это ведь цена экипажа галеры?

— Султан султанов может пожертвовать одной из своих бесчисленных галер, если на то будет его высочайшее соизволение, — сухо парировал кавказец, победно глянув на евнуха Шамиль-бея, чье лицо старой доброй женщины выражало беспредельную грусть. Верховный евнух Солимана-Аги был бы так горд, если бы привез своему господину эту драгоценную и необычную рабыню! Но он сам управлял казной своего блистательного повелителя, а потому лучше других знал, что в ней есть. И так уже он упрекал себя за то, что превысил свои возможности.