Селеста, бедная Селеста... - Александра Матвеева

— Быстро я? — оживленно щебечет Таня. — Оказывается, я звонила с вашей станции метро. Представляете, какое совпадение! Кому сказать, не поверят.

Это точно — не поверят. Я, к примеру, не верю. Танин жалобный рассказ сразу породил сомнения в правдивости. После ее стремительного появления сомнения отпали, появилась уверенность — Танин визит неспроста. И вряд ли несет мне счастливую весть.

Я вежливо предложила Тане чаю. Она вежливо предложение приняла. Пока я готовила чай, гостья обжилась в моей комнате.

— Как поживает Мария Алексеевна? — благовоспитанно осведомилась я, сервировав чай на журнальном столике и жестом предложив Тане место напротив меня.

Таня присела на кончик кресла, взяла чашку.

— Знаете, а ведь неплохо, — удивленно протянула она после продолжительной паузы. Я обомлела. Она что же, анализировала состояние патронессы, стремясь честно ответить на мой совершенно формальный вопрос? Мы потаращились друг на друга, и Таня уже уверенно повторила:

— У Марии Алексеевны все хорошо.

— А у вас? — без устали продолжала я светскую беседу. — Что новенького? Не скучаете в деревне?

— Скучаю. Ужасно. Но ничего пока изменить не могу.

— Жаль. — Я сочувственно покачала головой и сделала глоток чая. Таня тоже покачала головой и тоже сделала глоток чая.

— Вы не представляете, как тяжело мы зимовали. Счастье еще, что у Мари «шел поток».

— Что шло? — опять обалдела я. Она меня в гроб вгонит.

— Ну, «шел поток» — значит хорошо писалось.

— А-а-а…

— Мы подготовили две вещи. Признаюсь, работать над ними было жутковато. Убийство, изнасилование, расчлененка. На одну пару упало потолочное перекрытие, когда они занимались любовью. Представляете? В подробностях на трех листах.

Таню передернуло. Я с трудом подавила рвущийся наружу смех. Бедная Мария Алексеевна, Божий мир достал ее, и она залила его кровью.

— Можно еще чаю? — Таня протянула мне пустую чашку и добавила без паузы: — А Алеша в Германии. Ему сделали операцию. Мария Алексеевна собирается к нему. И меня берет.

Она выпалила все это на одном дыхании, старательно крутя ложкой и не отводя взгляда от маленького водоворота в самой середине чашки.

Лешка в Германии. Ему сделали операцию. Какую? Ведь в Москве врачи сделали все необходимое. Они что-то пропустили и не долечили Лешку? Господи, что с ним, как он? Лешенька, сердце мое.

Таня смотрит на меня. Она сразу посмотрела, как только закончила излагать свои новости. Мои ресницы опущены, Танин взгляд я чувствую и заставляю себя встретить его. Так я и знала. У нее напряженный и выжидательный взгляд. Что она хочет прочесть на моем лице? Зачем она пришла? Сама или Мария Алексеевна подослала? Что, что ей надо?

Молчание становится неловким, Таня заерзала, я без всякого выражения смотрю в голубые глазки, не делая попытки облегчить ситуацию.

Звонок положил конец Танечкиным страданиям. Она радостно встрепенулась и повернула голову в сторону двери.

Я вытащила из-под попы левую ногу и, припадая на нее, неловкими толчками побрела открывать.

За дверью обнаружился Дима. Привычным в его облике оставались только блестящие серо-голубые глаза. Я никогда прежде не видела его таким: потным, всклокоченным, пыльным, с капельками влаги на лбу и под носом. Он потеснил меня с порога и свалил мне на руки топорщащиеся пакеты. Меня обдало резким запахом мужского пота.

Я невольно сморщила нос, отстранясь от взмокшего ухажера. Дима передразнил меня, но обниматься не стал и целоваться не полез. Такой вот деликатный.

— Я приму душ, а ты поесть что-нибудь сделай, — распорядился он.

— Ладно. Борщ будешь?

— Давай.

Он метнулся к ванной, но вернулся и выбрал из кучи пакетов один. Остальные я покорно держала у груди.

— Иди к себе. Я у матери штаны сниму, а то в ванной повесить негде, — продолжал распоряжаться гвардии капитан.

Я, обнимая пакеты, покорно направилась к себе.

— Аля, — остановил меня возмущенный возглас, — где твоя голова?

— Здесь, — хмуро заверила я. — И уже кружится от тебя.

— Правда?! — польщенно улыбнулся Дима. Шут гороховый!

— Полотенце дай, — по-деловому закончил командир.

Я прошла мимо Тани, застывшей в кресле, сгрузила весь ворох пакетов в угол дивана. Один из пакетов перевернулся, и из него выскользнул, словно матрешка, еще один. Я подхватила его, и моим глазам предстала тщательно упакованная рубашка небесно-голубого цвета.

Я бросила пакет с рубашкой поверх кучи и повернулась к безмолвной гостье. Ее глаза горели жадным любопытством, на щеках расцвели алые маки, ротик приоткрылся. Я не испытывала никакого желания объясняться с ней и вместо этого предложила:

— Борщ будете?

Честно говоря, я была уверена в отказе. Столько чаю выпила, с вареньем, бубликами, маслом. Куда ей еще борщ. Таня охотно согласилась и, в свою очередь, предложила:

— Помочь?

— Нет, спасибо. Я сама.

Такой уж день. Ничего поделать нельзя, надо просто дотерпеть до вечера и лечь спать.

Дима равнодушно взглянул на Таню, не обрел никакого интереса и просто кивнул ей, видимо, посчитав какой-то моей соученицей, после чего коротко представился:

— Дмитрий, — и, сочтя процедуру знакомства завершенной, принялся за меня: — Зачем здесь накрыла?

— А где следовало? — враждебно осведомилась я.

— На кухне. Есть за журнальным столиком первое — полное извращение. Сидишь, голова ниже колен, ложку несешь по длиннейшему пути, да еще снизу вверх.

— Ну и что?

— Разливается.

— Не ворчи. Я накрыла в комнате потому, что у нас гостья. — Я улыбнулась продолжавшей пребывать в столбняке Татьяне.

— Ну, если гости любят есть с пола, я охотно поддержу компанию, — согласился гостеприимный Дима, демонстрируя широту покладистой натуры, и взглянул на Таню повнимательнее.

— Это Таня, — поддержала я его интерес.

Дима поиграл голубыми глазами. На худом загорелом лице они выглядели удивительно яркими. Я обвела глазами его мускулистые плечи, обтянутые белоснежной майкой, гладкую грудь, перехватила завистливый Танин взгляд и решила, что мне с ним повезло.

— Аль, я там белье в ящик сунул. Пропусти вместе со своим в машине.

— Я свое белье в машине не стираю.

— А как?

— Руками.

— И мое руками, — опять продемонстрировал Дима чудеса покладистости.

— Счас, — ухмыльнулась я, — тащи Катьке.

— Она небось не умеет, — усомнился Дима.