Дочь Роксоланы - Эмине Хелваджи

– Они не придут, – наконец-то Ежи произнес вслух то, что давно уже было ясно им обоим. – Что-то случилось.

Тарас ничего не ответил. В последнее время он вообще сам на себя стал не похож. Лежал ничком, размышлял о не сиюминутном, что, как раньше казалось, хорошо да правильно, но теперь уж слишком. Точно не об ужине ведь думает, не о коне, не о том, как сети в Днепр закидывал, при пане Байде казаковал или ходил в набег с атаманом Порохом, – а вот лучше бы об этом. Все лучше, чем черная тоска.

– Или ничего страшного? – Ежи сам не выдержал молчания. – Тут скорее впору удивляться, что они раньше к нам так часто добирались. Это, поди, нелегко…

– Не знаю… – без всякой охоты наконец ответил казак. – Может, просто раздумали они.

– С чего бы?

– А вот сам подумай. Скажем, помогут они нам бежать – не знаю уж как, но помогут. И сами, конечно, тоже с нами подадутся, не оставаться же им тут после этого. Но откуда им знать, что мы их потом, после побега, не продадим в рабство? Просто чтоб к себе не с пустыми руками добраться? Невольницы-то такие дорогого стоят…

– Что?!

– А вот то. Мы-то с тобой, понятное дело, скорее шкуру с себя позволим содрать, чем допустим такое. Но им про то откуда знать? Скажешь, не бывает иначе?

– Дурак буду, если такое скажу. – Шляхтич тяжело уронил голову.

– Во-от, – подтвердил казак. – Им-то неведомо, что мы оба за них головы положим, а если до дома доберемся, так не в рабыни, а в жены возьмем. Разве мы им об этом сказали? Так что не один ты дурень, я не умнее.

– А если скажем, думаешь, поверят? – Ежи смотрел не на товарища, а в вечернее небо за бойницей.

– Меня об этом спрашиваешь? Лучше свою спроси, безымянную. А я Михримах свою спрошу.

На сей раз промолчал уже Ежи. Задумался.

По всему выходило, что если он и был готов ломать свою прежнюю жизнь, то лишь наполовину, не до конца. Ну, полюбил юную турчанку, ну, важно это, конечно, ну, даже очень. Но ведь не любовь в жизни самое главное, так ведь?

А теперь, если рассудить, дело идет к тому, чтобы ту, прежнюю жизнь, забыть вовсе. И целиком посвятить себя жизни новой. В которой уже отвечать будешь не только за себя, защищать не только свою честь, но и жену свою, а потом и детей своих. Потому как сам ты, может, и прежний, вот только сердце уже не свободно. Отдано оно ясноглазой, младшей из близняшек, даже имени которой он до сих пор не знает…

Да что уж химерами себя тешить! Какой там побег – вот и Тарас об этом не всерьез, а для примера сказал. Их из неволи даже коронное войско не вызволит, не то что двое девчат.

И все равно… Что бы он только ни отдал, лишь бы не через решетку поговорить, а обнять по-настоящему, прижать к себе, приголубить, поцеловать. Ох!.. Все помыслы только о ней.

Что такое вообще бывает, Ежи понял с ослепительной ясностью лишь сейчас. Выходит, дважды он свободу потерял: один раз – угодивши в плен, а второй… Что до второго, так он ничуть не против.

Как тут говорят – кисмет. Потому что слова «провидение», а тем паче «рок» – не в ходу.

Значит, так тому и быть!

– …Вот и со мной тоже… – Ежи очнулся от голоса Тараса: тот, видать, без слов все понял. – Если вдруг выберемся, не жить мне без Михримах. Не смогу я уже по-старому, без нее. Хоть бранись последними словами, хоть в ладоши плещи, что случилось так. Правильно говорят: сердцу-то не прикажешь, оно само тебе прикажет. И уж никуда ты не денешься, будешь исполнять его волю. И знаешь что? А мне это по нраву! Отсеку старое одним ударом! Эх, Латинская Грамота, тебе и самому, поди, красивее не сказать! Как саблей по жилам. И начну по новой, с чистого листа.