Мечта для нас - Тилли Коул

– Я боролся с любовью к музыке, боролся с тобой. Но тогда, в кофейне, я услышал, как ты поешь… Во всем мире остались только ты и звон гитары, и я наконец увидел в тебе что-то, чего не замечал раньше – я понял, что мы с тобой похожи. Ты, как и я, любишь музыку, вот только, в отличие от меня, не боишься показывать свою любовь миру. – У меня внутри все сжалось. – Теперь, когда я все знаю… моя тяга к музыке стала еще больше. Мне как никогда хочется играть.

Бонни покачала головой, явно собираясь спорить, но я ее перебил:

– Ты снова пробудила во мне желание сочинять музыку, Бонни Фаррадей. Позволь мне делать это вместе с тобой.

Бонни опустила глаза и тихо проговорила:

– Кромвель. Скоро все станет намного хуже. – Я затаил дыхание. – У тебя вся жизнь впереди. Ты можешь создать великие музыкальные произведения. – Она сглотнула и посмотрела мне прямо в глаза. – Я словно камень у тебя на шее, не даю двигаться вперед. Не нужно жертвовать собой ради меня. – Она горестно улыбнулась. – Мне никогда не сочинить ничего даже близко похожего на шедевры, которые ты создаешь играючи. Ты – большой корабль, а я – всего лишь балласт.

Я понимал: сейчас она говорит не только о музыке. Бонни говорила о себе, обо мне, о нас.

– Тогда тебе повезло, что я музыкальный гений и могу направить тебя в нужное русло. – Я кривовато улыбнулся. Грустная улыбка Бонни стала веселой. Я поцеловал кончик ее носа – просто потому что мог это сделать. – Я никуда не уйду. Если ты еще не поняла, объясняю: я упрямый и творю все, что мне в голову взбредет. – Я встал, поднял табурет и подошел к пианино, потом кивком подозвал Бонни. – Тащи сюда свою задницу, Фаррадей.

Я видел, что в душе девушки идет напряженная борьба, и наблюдал, что же она решит делать. Наконец Бонни глубоко вздохнула, поднялась с места и села рядом со мной. От ее близости кровь быстрее побежала у меня по жилам.

– В таком случае, я надеюсь, ты оправдаешь мои ожидания, Дин. Разрекламировал ты себя великолепно.

Я рассмеялся, но Бонни вдруг застыла как громом пораженная.

Мое веселье разом испарилось.

– Что такое?

– Ты засмеялся. – Губы девушки растянулись в широкой улыбке. – Кромвель Дин, самый мрачный человек этого столетия, только что засмеялся. – Она закрыла глаза, и у меня сладко заныло сердце от умиления. – И смех у тебя ярко-желтый, как солнце.

Она открыла глаза.

– Так у тебя теперь тоже синестезия?

– Нет. Когда ты рассмеялся… – Бонни подтолкнула меня локтем в бок. – Твой смех осветил комнату.

Я усмехнулся и коснулся клавиатуры. Стоило мне ощутить под пальцами гладкую полированную поверхность клавиш, я словно вернулся домой после долгого путешествия. Пальцы сами собой сыграли несколько тактов, разминаясь перед тем, как начать творить музыку.

– Нам нужна тема.

– Знаю, что нужна. Если помнишь, я уже давно пытаюсь тебя уговорить помочь мне выбрать какую-то тему.

Я кивнул, чувство вины сдавило мне грудь.

– Теперь я здесь.

Бонни положила голову мне на плечо.

– Теперь ты здесь.

В ее голосе явственно звучало сомнение, словно она полагала, что на самом деле мне здесь быть не следовало. Что ж, теперь-то она знает, что я очень упрямый.

Какое-то время я молчал, предоставив Бонни возможность подумать.

– Нужно что-то личное, – наконец сказала она. Я кивнул. – Как насчет моей истории?

Бонни нервно взглянула на меня из-под длинных ресниц.

– Про мое сердце.

В глазах девушки сверкнули слезы.

– А также обо всем, что с этим сопряжено. Борьба. Неуверенность. Радость или… – Бонни не закончила предложение, да это и не требовалось.

– Да, – хрипло выдохнул я. – Хорошо.

У меня в голове уже кипели идеи, выстраивались ряды нот. Тихо запели скрипки, трубы и флейты подхватили мелодию.

– А с твоей стороны?

Я недоуменно посмотрел на нее.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты тоже должен что-то добавить.

Я сжал кулаки.

– У меня ничего нет.

Яма, уже давно угнездившаяся у меня в животе, грозила прорваться наружу. На красивом лице Бонни читалось разочарование, но, вопреки своему обыкновению, на этот раз она не стала меня понуждать. Ее молчание так и кричало о том, что девушку глубоко печалит ответ. Однако мои внутренние стены как всегда в таких случаях начали подниматься.

– Мне очень понравился отрывок, который ты сыграл тем вечером. Тот, что ты не закончил.

Я зажмурился.

– Нет.

Я опять вел себя как моральный урод и знал об этом, но я просто… не мог.

Бонни положила голову мне на плечо. Забавно. Она и раньше так делала, но теперь я видел, какой у нее усталый вид. А может, теперь Бонни просто перестала скрывать свою усталость и позволила мне видеть себя настоящую. Больше ей не нужно было притворяться.

В отличие от меня.

Мои пальцы пришли в движение, а в памяти, словно хищные грифы, кружили ее слова. «Мне очень понравился отрывок, который ты сыграл тем вечером. Тот, что ты не закончил».

Наклонившись, я легонько поцеловал Бонни в макушку, а мои руки следовали за бьющейся в висках музыкой. Короткая, ритмичная, единственная нота. Словно сердцебиение. Потом еще одна. Люди. Множество людей, чьи сердца бьются и бьются. Еще больше людей, еще больше сердец стучат в унисон… а потом…

– Мое, – сказала Бонни, не открывая глаз. Она мгновенно поняла, что именно я рассказываю своей мелодией. Одна-единственная нежная нота, выбивающаяся из общего ритма, звучащая сама по себе. Бонни улыбнулась, а мелодия все развивалась, становилась ярче и легче.

Фиолетово-синий цвет в моем разуме.

Бонни слушала, крепко ухватившись за мою руку.

– Здесь, – время от времени говорила она. – Повтори это место. – Я повторял. – Добавь струнные, – просила она. – Скрипки и альты берут самые высокие ноты.

Я играл, а Бонни записывала мелодию на нотном листе. Прошло несколько часов. В какой-то момент я посмотрел на привалившуюся к моему плечу Бонни и понял, что она уснула. Я убрал руки с клавиш и какое-то время смотрел на умиротворенное лицо девушки.

Чем дольше я смотрел, тем сильнее долбил по моим внутренностям невидимый стальной лом. Казалось, волна злости прожигает мои кости насквозь, потому что Бонни Фаррадей была совершенна.

Само совершенство с несовершенным сердцем.

Я снова посмотрел на пианино. При виде черно-белых клавиш меня окатила привычная боль потери, так что перехватило дыхание. Эмоции, которые я так долго прятал внутри, грозились вырваться наружу. Вот только я не мог одновременно бороться и с ними, и с постигшим нас с Бонни несчастьем. Я слушал дыхание девушки и изо всех сил старался не разрыдаться.