Мой персональный миллионер - Ирина Шайлина

Подняла голову. Шестой этаж… только три окна светятся, не наши. Надо было хоть на кухне свет оставить, чтобы не так тоскливо возвращаться. Возле подъезда стояла машина. Здесь всегда кто-то паркуется, норовя въезд на пандус перекрыть, я, пожалуй, с этим уже смирилась. И сейчас шагнула на ступени, даже не оглянувшись.

Окликнули меня, когда я уже нашла в сумке ключи. От неожиданности я их выронила.

— Лида!

Голос женский, незнакомый. Такси. Люксовое. Задняя дверь открыта, свет в салоне горит. Женщина на заднем сиденье, видно мне её плохо. Наверное, я на свет и пошла. Возвращаться в пустую темную квартиру не хотелось, оттянуть бы время по максимуму. Села, дверь закрывать не стала — насмотрелась боевиков голливудских, а вдруг дверку заблокируют и увезут в неведомые дали? Смешно, конечно, женщина на маньяка не похожа, но я уже ничему не удивлюсь.

— Привет, Лидия, — поздоровалась она.

Удивительно, но я узнала её сразу, стоило только сесть и на неё посмотреть. А сколько мне лет было, когда она ушла? Пять? Шесть? Не знаю даже, в семейных хрониках дата красной галочкой не помечена. Знаю только, что Дунька уже была.

— Привет, — ответила я.

Можно было бы назвать её мамой, но язык не повернулся. Просто чужая женщина. Красивая — да. Видно, что нервничает, хотя старается не подать виду. Нелегко встречаться лицом к лицу с ошибками молодости? Признавать, что я и Дунька просто чья-то ошибка, было смешно и грустно.

— Обижаешься на меня? — спросила она.

Я вдруг вспомнила — её Катей зовут. Столько лет о ней не думала, считала себя ребёнком из капусты, а тут на тебе, столько воспоминаний всплыло.

— Нет.

Я не лгала. Разве можно обижаться на чужого человека? Обидеть могут только близкие. А эта… четверть века не показывалась и, думаю, больше не покажется. Отрадно осознавать, что хоть одного своего ребёнка она любит. Думаю, именно по просьбе Мари она в Россию и сорвалась. В холод наш, в сугробы мокрые, серые многоэтажки. А Мари я не завидую. У меня бабушка была. Иногда папа. А ещё Дуня — сонная, тёплая, всю свою юность сопевшая на соседней кровати. А эта женщина мне не нужна.

— Ты всегда такая была, — продолжила она, — добрая. Тебя обижают, а ты улыбаешься. Игрушки свои всем раздаривала. Знаешь, как непросто было? Денег нет. Папаша твой старался, но одними стараниями сыт не будешь. А я так хотела, чтобы лучше, чем другие… соседи, коллеги… Ты была милой малышкой, да. Чересчур. Ты помнишь, как я тебя наказала, когда ты рюкзачок мной у перекупщиков втридорога купленный, девочке из сада подарила? У самих денег нет, а она дарит… И Дунька — надо же так дочь назвать! Мне казалось, что ты её маленькая мама. Я лишней была. Коля на работе, на мутной очень работе, денег она приносит, но дома его почти никогда нет. Ты нянчишься с Дуней. Дунька кричит. Все время кричала. Я её боялась даже. А бабка ваша зыркает… словно следит. За каждой ложкой, что я в рот отправила. За каждым шагом моим…

— Мне тебя пожалеть?

Гостья рассмеялась. С удовольствием. На меня посмотрела с хитринкой. Словно и правда на жалость пыталась давить, и нисколько не смущена, что её поймали. Ну, не получилось, попробует другой способ. Достала сигарету, закурила. Запахло шоколадом. Знаете, конфетой, в сердцевине которой плавает вишня в коньяке. Я даже различала ноты. Сладость шоколада на языке, терпкая горечь вишни, алкоголь, огнём растекающийся во рту. И решила для себя — никогда больше не буду эти конфеты есть, хотя раньше любила. Иначе буду вспоминать, как женщина, которая меня родила, сидела, курила, смотрела с жалостью и собиралась снова предать. 

— Броню нарастила? — она хмыкнула. — Хотя как иначе? С вашей бабкой и жизнью этой поганой… нет, я вас любила. Наверное… но все равно не жалею, что уехала. Такой шанс раз в жизни даётся. И профукать его нельзя.

Сигарета догорела. Гостья выбросила её в окно. В России можно. Тут все можно. Что с нас взять? Варвары, пещерные люди… И растаптывать наши мечты и надежды тоже. Нас бьют, а мы крепчаем. И дальше живём.

— Ты же хорошая девочка. И всегда такой была. Уступи младшей сестре, Лида. Ты же вечно Дуньке уступала. А Маша — она как Дуня. Только симпатичнее и не такая лопоухая. Как меня эти уши бесили… я их скотчем приклеивала к голове — вычитала где-то, что может помочь. Не помогло. Может, потому, что бабка ваша этот скотч отклеивала и шалавой меня называла. Я им двух детей, а они меня шалавой… Я тебе заплачу. Все будет хорошо и у тебя, и у Мари. У тебя же ещё брат есть. Ему двенадцать. Представляешь? Четырёх детей я родила…

— Надеюсь, последние два у тебя более благодарные, — я говорить дальше не собиралась. — Твоим языком… мама — мне дали шанс, и я его упускать не собираюсь.

Я спустила ногу на асфальт, который прятался под пленкой грязной воды. Уходить нужно. Она — моя мама — взяла в руки папку, которая до этого лежала рядом. Положила на мои колени. А я открыла. Свидетельство о расторжении брака. Моего и Германа. Сегодняшним днём датировано. Выглядит настоящим… Еще какие-то бумаги, буквы на которых расплывались и отказывались читаться.

— Он же не всегда будет рядом, твой Герман. Мужчины… их легко обмануть. Обвести вокруг пальца. А у тебя дочка есть. Ты знаешь, что меня материнских прав никто не лишал? Твоему папе не до того было, знал, что не вернусь… Бывшему твоему ребёнка не отдадут. Слизняк. А вот мне — могут. Я богата. Все ещё молода. Я — бабушка. Смешно, правда? А Герман когда вернётся? Ты не знаешь, да… А я умею решать дела быстро. У меня много знакомых и много денег. Я могу защитить свою внучку от мамаши, которая своей халатностью и нелюбовью едва не свела малышку в могилу.

Снег шёл. Красиво. Я вдруг вспомнила, как в детстве поняла, что каждая снежинка сама по себе — произведение искусства. Мне было лет восемь, я шла за Дуней в садик. Бабушка болела, папы как обычно не было. В садике знали и сестренку мне отдавали беспрепятственно.

Дунька сидела и пыхтела, натягивая на толстые ножки тёплые колготки. Они перекручивались, и пятка непременно оказывалась спереди. Я села перед ней на корточки, и тогда-то и увидела: крупная красивая снежинка на темном рукаве куртки. Резная. Само совершенство, которое вот-вот растает.

— Смотри, — показала я Дуньке.

Она увидела. И красота крошечной капли застывшей воды её заворожила. Ткнула в неё пальцем и уничтожила. Разревелась.

— Не плачь, я тебе ещё поймаю.

Сейчас я сидела в машине и думала, что надо будет непременно добыть для Сони самую красивую снежинку. Мама все говорила, а мне было стыдно перед таксистом, который усиленно делал вид, что его тут нет. Стыдно, что у меня такая мама…

— Пока, — не выдержала я. — Я пойду.

Вышла и дверью хлопнула. Автомобиль постоял ещё минуту, словно надеясь, что я одумаюсь, а потом медленно поехал прочь. Я снова посмотрела на тёмные окна. И поняла, что не пойду туда. Без Германа дом потерял всю прелесть. Там меня найдут. Все находят. Надо к Соне. Она там одна. А вдруг и правда её попытаются забрать…