Осуждённые грешники (ЛП) - Сомма Скетчер

Но они не прозвучали. Оказывается, Пенелопа пользовалась горячей линией как гребаным дневником. Несет чушь ради того, чтобы просто нести чушь. Бессодержательные подробности о ее дне, случайные размышления о какой-нибудь книге, которую она читает, или краткое изложение разговоров, которые у нее недавно были со своим соседом. По иронии судьбы, единственным звонком, который слегка пробудил мой интерес, был тот, который она сделала в телефонной будке: я взяла три библиотечные книги и никогда не смогу их вернуть.

Судя по трем затяжным вздохам, предшествовавшим этому, наводили на мысль, что это было не то, в чем она изначально планировала признаться.

Тем не менее, беглое ознакомление с самой скучной внутренней работой ее мозга не прошло даром. Один интересный факт, который я узнал о Пенелопе — она терпеть не может пиццу с ветчиной и ананасами, а от бутербродов с тунцом у нее начинается рвотный рефлекс.

Вот почему я угостил своих людей и тем, и другим на обед.

— Куда вы хотите, чтобы мы поставили тарелки, босс?

Я провожу языком по зубам, забавляясь.

— Просто бросьте их в раковину.

Толпа в костюмах и на стероидах вваливается в дверь и сбрасывает горы грязной посуды в раковину. Пенелопа в недоумении смотрит, как каждая тарелка с громким шлепком ударяется о поверхность воды. Реки пены стекают по шкафу и скапливаются на полу. Ее взгляд проследовал за этим, прежде чем метнуться к ряду блестящих ботинок, топающих обратно в корабельную столовую.

— Эй! Куда вы идете? — ее крик вызывает лишь несколько ухмылок и хихиканье. — Я не собираюсь убирать за вами дерьмо! Вернитесь и сделайте это сами!

Когда корабельная столовая пустеет, из моих людей остался только один. Блейк. Он отталкивается от дверного косяка и неторопливо идет на кухню, держа тарелку высоко над водой.

Пенелопа делает шаг вперед.

— Не будь сволочью. — он следует за ней. — Серьезно.

Тарелка падает, приземляясь в воду с такой силой, что забрызгивает все ее платье.

Стенки моего живота напрягаются, но я не двигаюсь с места. Мой и Пенелопы взгляд пробегает по передней части ее платья и колготок. И то, и другое промокло. Она с трудом вдыхает воздух, сжимает кулаки и снова поворачивается к моему подчинённому.

— Ты родился мудаком или тебя превратили в него школьные хулиганы и отец, который тебя не любил?

Мои губы изгибаются, мрачный смешок наполняет мою грудь. Откуда у этой девушки такой острый язычок?

Блейк делает шаг вперед.

— Ты всегда можешь снять его, милая.

Мое зрение темнеет, но я напрягаю каждый мускул своего тела, чтобы оставаться сидеть за этим гребаным столом. Я провожу двумя пальцами по губам и наблюдаю, как Пенелопа справляется с этим.

Она моргает.

— Что?

— Твое платье, милая. Сними его, если оно мокрое. Я не буду возражать.

У меня звенит в ушах от прилива крови к голове. И почему, черт возьми, моя рука нащупывает рукоятку пистолета, засунутого за пояс? Нелепо. Я не такой.

Сжав челюсти, я сжимаю руки в кулаки и кладу их на стол. Мой взгляд так обжигает лицо Пенелопы, что я удивляюсь, как она еще не загорелась, не говоря уже о том, чтобы почувствовать его жар. Она облизывает губы, как будто что-то обдумывая.

В конце концов, она сглатывает и смотрит на него сквозь полуопущенные ресницы.

— Напомни, как, ты сказал, тебя зовут?

— Блейк. Я бы спросил тебя о том же, но каждый мужчина на этой яхте знает, кто ты.

Пенелопа смеется. Действительно смеется. Это вылетает из кухни, проносится через корабельную столовую и ударяет меня, как чертовым электрошокером. Я крепче сжимаю кулаки, вес моего пистолета становится все тяжелее, словно напоминая мне, что он здесь.

— Заткнись, нет, они этого не знают.

Ворчание срывается с моих губ, когда она игриво ударяет его по груди.

— Нет, серьезно, — растягивает он, беря ее рукой за подбородок и наклоняя к себе. — Ты великолепна. Кто-нибудь говорил тебе об этом?

Красный туман клубится в корабельной столовой, как песчаная буря в пустыне. Нахуй это. Было бы слишком просто пустить ему пулю в лоб и выбросить за борт с парой кирпичей, привязанных к лодыжкам. Но когда я уже наполовину поднимаюсь на ноги, рука Пенелопы, скользнувшая в карман его брюк, останавливает меня на полпути.

— Великолепна? Я слышала это несколько раз, — сладко говорит она, не сводя с него глаз. Пока он смеется и говорит что-то о любви к уверенным в себе девушкам, она достает его бумажник большим и указательным пальцами.

Она прижимает его к пояснице и отходит в сторону.

— Ну что ж, пойду-ка я лучше приведу себя в порядок! — она поворачивается и скрывается за дверью с другой стороны кухни, не обращая внимания на жалкое «увидимся позже?» Блейка.

Теребя рукой свою короткую стрижку, Блейк издает гнусный смешок, выходит из корабельной столовой и поднимается по лестнице.

Наедине с моим сердцем, бешено колотящимся в груди, я не могу решить, за кем я пойду в первую очередь.

Глава девятнадцатая

Никотин и морской бриз никак не притупляют раздражение, обжигающее мой затылок.

Это не имеет значения. Я курю не для того, чтобы успокоиться, а для того, чтобы оттянуть время. Вытирая влагу с челюсти, я набираю в легкие химикатов, которые для меня ничуть не хуже, чем рыжеволосая девушка, стонущая мне в ладонь, и выдыхаю их в сторону горизонта джинсового цвета.

Я раздражен по миллиону причин, из которых только половина рациональна, и только одна требует моего немедленного внимания.

Я вытаскиваю из заднего кармана дешевый бумажник Блейка, открываю его и с усмешкой смотрю на фотографию его водительских прав. Он лежал у подножия винтовой лестницы, без сомнения, там, куда его бросила Пенелопа. В нем не осталось ничего, кроме предоплаченной кредитной карточки и презерватива.

Когда я выбрасываю его в море, импульсивная мысль, тлеющая в глубине моего разума, все еще не покидает меня: я должен был бросить Блейка в море вместе с бумажником. Вот почему я сейчас иду за Пенелопой, а не за ним. Как ни странно, я не могу сказать, что не засунул бы свой Глок в его грязный рот, если бы была возможность.

Образы Пенелопы, стоящей на своих гребаных цыпочках, смотрящей снизу вверх на моего нового новобранца так, словно трахнуть его