Вампиры Дома Маронар - Александра Плен

Хотя… можно ведь бахнуть Хозяина-вампира: статую в Храме я изучила до состояния «могла бы слепить с закрытыми глазами», да и киношка предлагает множество выборов – от классического «Дракулы» до «Ван Хельсинга». Превращения там эпичные. Представляю, как у Домов коллективно челюсти отпадут, когда на арене объявится «вернувшийся Бог». Правда, Бог получится в формате «мини»: ростом с человека.

Джет, надо отдать должное, держался… или очень старался делать вид, что держится. Со стороны – всё как обычно, но я-то уже почти дипломированный психолог (ну или просто пялюсь на него чаще, чем прилично), и вижу изменения. Во-первых, стал менее разговорчивым. Если раньше в день выдавал по тридцать слов, то теперь – всего двадцать. Прогресс, так сказать, в сторону унылого молчания. Во-вторых, мрачнее. Ходит, как ноябрьская туча без права на солнце. И всё больше напоминает человека, который заранее репетирует собственный провал… или чужой. Но этот чужой, судя по его виду, тоже невероятно для него важен.

После обеда я попросила его выгулять меня в ближайшем саду. По местному календарю, наконец, наступила зима. По ощущениям – типичное питерское лето: температура упала на десяток градусов, ветреность повысилась, ещё и влажность пришла в комплекте.

Но мне нравилось… Напомнило дом.

Я сперва подумала: откуда вся эта сырость? Потом вспомнила про океан. По карте он действительно граничит с Домом Маронар. Правда, от дома́на далеко – если топать пешком, то маршрут «медитативная прогулка» растягивается на добрый месяц.

– Не переживай, – сказал Джет, прислоняясь ближе, защищая от ветра. Сам хмур как туча, но старается меня подбодрить, – Басаро всё равно не выиграет на турнире. У них же син не эксклюзивный. «Напалм» мы тоже знаем.

– И что это меняет? – буркнула я, обнимая себя за плечи.

– Это значит, что выберут из эксклюзива, – ответил Джет, – то есть из остальных. Тут у нас есть шансы: выиграет либо наш старый «исповедь», либо твоя «метаморфоза».

Я мысленно отметила – Джет озвучил тайный син Маронара, значит, доверяет? Или полностью удостоверился, что я никуда из дома́на не денусь? От последнего предположения стало как-то не радостно.

– А если у Басаро туз в рукаве? – Джет непонимающе вскинул бровь, я пояснила: – ну ещё один син от иномирца, припасли «на чёрный день», так сказать…

Джет задумался и притих. Мы подошли к беседке, где я спала во время бала, и где случился наш первый с Джетом поцелуй. И да, я не из тех барышень, которые ведут дневник в стиле «прошло четырнадцать часов двадцать три минуты с момента признания» или записывают на стене: «отметили с любимым в кафе месяц со дня встречи». Всегда считала это глупостью. Но стоило взглянуть на стены беседки – и сердечко застучало чаще.

– Сины выбирают по полезности, – задумчиво начал говорить Джет, завёл меня внутрь, усадил на скамейку и включил режим лектора, – они могут быть какими угодно. Двести лет назад довольно долго верховодил Десятью Дом Гадор со своим легендарным лечением. Другие Дома уговаривали поделиться им, продать за огромные деньги, но Глава ни в какую. Тогда девять Домов сложились и подкупили наследника Гадор – уж очень тому хотелось сесть в кресло Главы, а отец всё никак не умирал. В одну ночь он усыпил охрану, распахнул ворота – и впустил наёмников. Те убили Главу, к слову, ему тогда уже было за восемьдесят, и посадили его сына в кресло.

– Ничего себе… Это же война, самая настоящая! А у вас в хрониках написано – «войн нет».

– Нет, – согласился Джет. – Пале́ был первым наследником. Формально имел право, типа, внутрисемейные разборки. Да кто его осудит? Остальные девять Домов? Те самые, что платили наёмникам?

Действительно.

– И где теперь Гадор?

– Плетётся в хвосте десятки, – вздохнул он. – Зато лечение стало доступно всем Домам.

Мы оба притихли. Беседка шуршала листьями, ветер подыгрывал, мелкий дождик барабанил по крыше – такая атмосферка, что хоть грусти, хоть в кино снимайся.

 И тут Джет начинает оглядываться по сторонам, как будто проверяет, не подслушивает ли кто наш секретный клуб анонимных неудачников. Потом слегка порозовел, смутился… Ага, вспомнил! Или разговор наконец отпустил.

И какой же он милый, чёрт возьми: кожа гладкая, губы сочные, как из рекламы бальзама, ресницы – просто издевательство над девичьими мечтами. Тёмные, длинные, густые – такие обычно рисуют героям романтических комедий и котикам в интернете. У меня такие были только при полной боевой раскраске с какой-нибудь Extreme Mascara.

Только бы Эбла нас случайно не спалила. В последнее время она стала настолько вездесущей и прыткой, что я бы не удивилась, увидев её выныривающей из вазона с фикусом – чистый шпион на минималках. Спрятаться от неё удавалось разве что в моей спальне, и то при удачном стечении обстоятельств.

Кажется, она была свято уверена, что мы с Джетом уже давно взяли золотую медаль по матрасному многоборью – и тренируемся при каждом удобном случае, оттачивая «элементы программы» с энтузиазмом олимпийцев. И, понятное дело, ревновала бешено, с огоньком.

Мысль об Эбле добила настроение окончательно. Даже целоваться расхотелось, а ведь первой мыслью в беседке было устроить ремейк нашего дебюта.

Я тяжело вздохнула, подтянула мысли обратно к делу и вернулась к старой теме:

– Если будут выбирать по полезности, «метаморфозу» точно отодвинут. Она тоже, скажем честно, не особо полезна…

Полезна. Полезна. Целый вечер это слово крутилось у меня в голове. Я даже спала плохо – вертелась, как уж на сковородке, не в силах толком отрешиться от мыслей. На обеде Глава снова усадил меня рядом и ухаживал по принципу «кавалер по инструкции». Ну как ухаживал… Подливал в бокал кармин, хотя я уже три раза (шёпотом, нормальным голосом и в сердцах) объяснила, что не люблю эту гадость. Подсовывал в тарелку загадочные шарики странного цвета: «Деликатес из цветков томны». Из каких таких томных цветков – не уточнил, поэтому деликатес остался лежать в тарелке, как произведение современного искусства – смотреть можно, пробовать не обязательно. Плечом ко мне прижимался, ладонь на спину клал, наклоняясь… Мурашки по коже уже не бегали – в панике носились табуном от отвращения.

Эаннатум был мне неприятен не только как особь мужского пола – крикливый, истеричный, вспыльчивый, словно будильник на ножках, но и как личность с таким характером, что к нему