Умница, красавица - Елена Колина

– Антоша… я знаю, что ты думаешь об Антоше… – вопросительно сказал Князев, – но… собаку ему можно купить… я буду стараться!.. Я УЖЕ его люблю, честно…

– Я зна-аю, – протянула Соня, – где же такси?!

…Антоша в перестановке запятой не фигурировал. Алексею Юрьевичу не так уж нужен Антоша, а самому Антоше нужна только Соня. Антоша с Алексеем Юрьевичем ДРУГ ДРУГУ НЕ НУЖНЫ. Она могла не мучиться мыслью, что лишает ребенка отца. Так что Антоша вообще не играл в этой истории самостоятельной роли.

– Ну хорошо, ну допустим… А что я буду в Москве делать? – спросила Соня. – Ариша устроит меня секретаршей в Газпром?..

– Эрмитаж, – догадался Князев, радуясь ее «ну допустим». – Сонечка, но в Москве тоже есть музеи. Ты можешь работать в Третьяковке, в Пушкинском…

– В Третьяковке, в Пушкинском? Кем, лаборантом? – фыркнула Соня и мгновенным движением сунула ему в нос, как фигу, руку с перстнем-печаткой на пальце. – Я, между прочим, храню русскую живопись в Эрмитаже.

– Все как-нибудь устроится, – убежденно сказал Князев, поцеловал Сонин палец, на котором был надет перстень с печаткой, затем запястье. – Не дрожи так…

И снова Соня словно все уменьшалась и уменьшалась, как Алиса в Стране Чудес, пока не стала такой крошечной, что уместилась на его ладони и, уютно устроившись, сказала, как маленькая:

– Знаешь что?.. Я боюсь.

– Я понимаю, тебе страшно решиться переменить жизнь… Но… чего ты боишься, Сонечка, я же с тобой…

Соня улыбнулась, кивнула.

…Никто никого не понимает. Даже в самые лучшие, самые нежные мгновения, когда кажется, что одна душа на двоих, душ все равно две. И один человек говорит про свое одно, а другой про свое другое… Чего она боялась? Всего. Бояться было ее последней попыткой вернуть жизнь в правильное моральное русло, быть хорошей, перед тем как окончательно стать плохой и уйти…

Боялась, что сможет уйти.

Боялась, что всегда просыпаться с Князевым будет слишком большое счастье. Что вообще это будет СЛИШКОМ. Что какое-то за этим слишком счастьем последует наказание…

Боялась, что не решится уйти – никогда. Что ее счастье всегда будет украдкой. Она будет опасаться, что их опять кто-нибудь увидит… И они перестанут ходить по улицам, будут встречаться прямо на Фонтанке, сидеть дома, и вся любовь будет состоять их коротких циклов – страх по дороге туда, страх на пути обратно, к машине. Оглянуться, скользнуть, отъехать, вздохнуть «пронесло». И нельзя сказать, что это будет ужас. Это будет УЖАС, потому что кому нужна такая любовь?

Но уж, во всяком случае, она не боялась того, о чем говорил Князев, – что Алексей Юрьевич закричит, ударит ее, выгонит, что ее тридцать пар туфель будут разноцветной россыпью разбросаны по Таврической улице…

– Соня, такси внизу.

– Да. Я побежала, я позвоню, пока…

Они быстро поцеловались. Соня вышла за дверь, резко обернулась и увидела такое лицо, какое человек никогда не показывает другим, тем более близким, тем более виновникам таких лиц, – лицо, в котором одна лишь боль.

Соня вернулась, обняла Князева, и тут опять зазвонил телефон – как в кино.

– У меня машина сломалась, то есть не совсем сломалась, а что-то тарахтит. Пришлось вернуться домой. И теперь я еду на такси, – невиновато отчиталась Соня и заструилась, пытаясь сбросить с себя свой узкий бархатный костюм, удобный, чтобы весь день ходить под дождем, а потом отправиться в нем в ресторан, и не приспособленный к быстрой любви в прихожей посреди лыж.

Они даже не дошли до комнаты, так и остались в прихожей, и после любви Соня уверенно сказала «да», сказала «Все. Я сегодня останусь у тебя… Ох, то есть у Диккенса!» и сразу стала легкой, как шарик, и воздушно-смешливой, и спокойной, как бывает, когда решение принято, и решение правильное.

Они, все еще обнявшись, стояли в прихожей, когда позвонил Алексей Юрьевич и уже не сердито, озабоченно, спросил:

– Почему у тебя такой голос, ты что, спишь?! Будь внимательна за рулем. Где ты?

– Все в порядке, я уже в Лисьем Носу, – обреченно отозвалась Соня, придерживая плечом падающие на нее диккенсовские лыжи. Выключила телефон, совсем выключила, чтобы он больше не звонил, и подняла к Князеву несчастное злое лицо. – Я же не могу так поступить, как предатель, правда?

Исчезнуть… убежать… Все равно уже все решено, но сегодня я должна.

Как же ей теперь быть? От Лисьего Носа до Репино двадцать минут, если очень медленно ехать… Через двадцать минут она должна быть в ресторане «Шаляпин». А от Фонтанки до Лисьего Носа двадцать минут, если ОЧЕНЬ быстро ехать.

Князев конечно же сам повез Соню в Репино, и в машине она успокоилась, опять стала воздушно-смешливой, легкой, как шарик. Казалось, Князев вел машину очень нежно, но добрались они до Репино за рекордное время – тридцать три минуты. Только один раз чуть не врезались в столб – именно в Лисьем Носу, у моста.

– Соня, зачем вся эта нелепость – исчезнуть, как предатель, убежать? Ты просто испугалась. И ничего ты не решила… Больше никогда не ври мне, – сказал Князев, и они чуть не врезались в столб. Но это была Сонина вина, вместо ответа она поцеловала его – и «ягуар» резко вильнул на обочину. – Не будешь больше врать?

– Буду, – честно ответила Соня.

…На самом деле и боязнь СЛИШКОМ счастья, и Эрмитаж не были самой правдивой правдой. Самой правдивой правдой было то, что другому человеку и в голову бы не пришло.

Ресторан «Шаляпин» как был стекляшкой, так и остался, и, помня о стеклянных стенах, Соня конспиративно вышла из машины Князева на шоссе, за деревьями, метрах в тридцати от парковки. По-шпионски прокралась между деревьями, заторопилась, мелко-мелко побежала в своей узкой, сдерживающей движения юбке, а на парковке замедлила шаг и чинно направилась к ресторану.

Поднимаясь по лестнице, она уткнулась глазами в плакат: «Шаляпин. Концерт в пользу голодающих», взглянула на парковку сквозь стеклянную стену, всю в зеленых рейках, – убедилась, что Князев уехал, и на секунду остановилась на верхней площадке. Стояла смотрела в зал, радовалась новой помпезной жизни бывшего репинского универсама: торжественные скатерти, серые зачехленные стулья, огромный камин посреди зала. Она смотрела на окруженного нарядными парочками Алексея Юрьевича и вспоминала, как когда-то, много лет назад, после долгой лыжной прогулки они с Головиным внизу в стекляшке съели прямо у прилавка триста граммов докторской колбасы, а потом поднялись наверх, и тут ей невероятно, нечеловечески повезло – они купили ей австрийские сапоги… Сапоги были синие замшевые. Головин был в синем спортивном костюме.

Соня сидела за столом рядом с мужем, по левую руку чиновника-юбиляра, кивала знакомым, кому-то вставала навстречу, с кем-то целовалась специальным светским поцелуем в воздух. В углу зала на большом экране показывали слайды: юбиляр в коротких штанишках, юбиляр на институтском выпуске, юбиляр на собственной свадьбе с напряженно торчащей из черного костюма тонкой шеей и невестой в пышной фате. Именинник был подчеркнуто внимателен к Соне, нашептывал: «У вашего супруга огромные перспективы…» Жена чиновника в сером шелке с серой же меховой опушкой была похожа на нарядную крысу, для полного сходства ей не хватало только хвоста.