Тосканская графиня - Дайна Джеффрис

У Анны же никаких угрызений совести не было и в помине. Для нее убитый был немцем, а именно из-за этих проклятых немцев она потеряла любимых мужа и брата. Она считала, что тут не о чем переживать и нечем тяготиться.

Нет, думала София, надо просто стараться жить дальше, причем как можно более нормальной жизнью, особенно учитывая то, что к ним обещал нагрянуть с визитом майор Кауфман. Как ей удастся скрыть свое чувство вины, если она не сможет продемонстрировать перед ним, что продолжает жить так, как жила прежде? Она потихоньку вышла в сад, надеясь, что там ее душа немного успокоится, но и в саду ее встретило не пение птиц, а дружное громыхание сапог по брусчатой мостовой, крики солдат на чуждом немецком языке, властные звуки команд, громкий хохот. София представила себе эти грубые лица, их варварские поступки, жестокие цели и затрепетала. Но она понимала, что должна прогнать эти мрачные мысли прочь, и чем скорее, тем лучше.

Она вернулась на кухню, и Анна сощурила на нее глаза:

– Графиня, вы должны поесть. Посмотрите, как вы вся исхудали. Вы же так заболеете, и когда они придут, сразу заметят, что с вами что-то не так. Прошу вас. Это пойдет вам только на пользу.

– Не вижу, какой в этом прок…

– Прок в том, что вы не будете всю оставшуюся жизнь говорить по-немецки… вы ведь этого не хотите? Вы ведь не хотите сосиски с квашеной капустой вместо спагетти с помидорным соусом?

София насмешливо фыркнула.

– Ну вот, и я так думаю, – сказала Анна и вымученно улыбнулась.

– Выходит, мы воюем за то, какая еда будет у нас на столе.

– В самую точку, – сказала Анна, ставя на стол чашку с мясным бульоном и выдвигая стул.

– Максин уже встала?

– Еще нет.

– Не представляю, как это она может так долго спать.

София села и заставила себя проглотить бульон. Анна, конечно, в известном смысле права. Они воюют за то, чтобы сохранить свою культуру, но и это еще не все. Ни один человек не хочет, чтобы им повелевали, то же самое можно сказать и про страну, и про народ.

Она снова поднялась к себе в комнату и прижалась щекой к холодному оконному стеклу, сквозь которое открывался вид на реку Арно и южную часть города. Она вдруг вспомнила про площадь Санто-Спирито, где стояла базилика Санто-Спирито, куда они с Лоренцо ходили по воскресеньям, чтобы посидеть там на ступеньках и посмотреть, как мир вокруг них живет своей жизнью. Эта маленькая площадь с растущими на ней деревьями дарила чувство безмятежной умиротворенности и была ее любимым местом в городе. Но потом внимание Софии привлек шум на улице: там немецкие солдаты тащили к одной из своих машин какого-то молодого человека. «Возьмите лучше меня!» – хотелось ей закричать, будто это могло утолить всепоглощающее чувство собственной вины.

Ей хотелось ненавидеть немцев, всех немцев, как она ненавидела Кауфмана. Но Воглер? Его она даже не знала, и вот он все равно мертв. Однако худшее состояло в том, что у нее не осталось ни капли жалости к нему. Она знала, что существуют хорошие, добрые немцы, такие, как Вольф, которые не хотели этой войны, которые, несомненно, не желали для своего народа власти Гитлера. Многие итальянцы точно так же не хотели и власти Муссолини. Очень много семей по обе стороны хотели лишь одного: просто жить своей жизнью. Но война превратила их всех в чудовищ.