Осколки тени и света - Мара Вересень

— Отец. Который ведьма. В надзоре служил. И что будет?

— Ничего. Почти. Даже если я явлюсь и докажу, что просто отклонился от маршрута. Вернут только стандартное жалование, а надбавки, именно они в моей работе самое приятное, уйдут фонду. Это много.

— Какому фонду?

— Фонду Холинов, который мне стипендию платил и обеспечивал, пока я в академии учился. А я в ответ обязался искупить преимущественно честным многолетним трудом.

— Давно? Учился? — спросила я, поежившись от упоминания фамилии мужа.

— Кому как, — буркнул каланча и покосился на “душечку”, которую пришлось снять с плеча, навесив на него мой рюкзак. Лопата поддерживала молча, в отличии от меня. Да и я не поддерживала, а скорее изводила:

— А работаешь? По обязательству? Давно?

— Оно тебе надо?

— Ты же вроде как доброволец.

— Отличие между служащими здесь вроде как добровольцами и не добровольцами только в том, что вроде как добровольцам печатей ограничения не ставят. Будь у меня печать, гуля с два я бы от маршрута отклонился. И никаких дополнительных договоров не заключал бы. Просто не смог.

— Спасибо, — благодарно ответила я и в порыве чувств повисла на руке некроманта. На самом деле я опять запнулась о траву, но вышло эффектно. Вон как его проняло. Шарахнулся, как бесь от изгоняющего проклятия.

— Ненормальная.

— Кто бы говорил.

Да, теперь я хоть и шла рядом, но траву мне никто на пути не протаптывал, приходилось самой. А протаптывающая поверхность моих ботинок не шла ни в какое сравнение с сапогами каланчи.

Темный скрутил фигуру из пальцев. Я сразу решила оскорбиться, но передумала. Каланча дернул свернутым вверх и нас накрыло замерцавшим и сразу ставшим невидимым куполом.

— Это чтобы нас слышно не было?

Некромант закатил глаза.

— Это чтобы тебя слышно не было.

Мог бы уже смириться давно и не корчить рожи. От щита была еще одна неоспоримая польза — теперь трава приминалась сама собой. Теперь за нами тянулся след будто тут магмобиль проехал. Ине полюбовался, вздохнул и оставил как есть. Тем более что трава потом выпрямлялась, а между пологих холмов — мы как раз пробирались между двумя — нам не попалось никого крупнее странных длиннохвостых лысых мышей с огромными ушами. После внезапной встречи лицом к лицу, моего ожидаемого визга и обидного некромантского хохота, тоже ожидаемого, даже гули казались мне симпатичными.

— А ты черного мора не боялся, когда сюда шел?

— Я сюда не шел, я здесь рос, в военном лагере на границе с Деймом, — внезапно разоткровенничался Ине. — Я отсюда в академию шел. И таких как я черный мор не берет.

— Почему?

— Потому что на таких как я его испытывали, — ответил Ине и зубы сжал едва не до хруста.

— Вот демон! Ты из Дейма? А там демоны есть?

— Нет.

— Ха, так и поверила.

— Честное некромантское.

— Был бы ты демоном, признался бы, что ты есть? — я чуть вытянула шею, заглядывая ему в глаза.

— Обязательно, — покивал тёмный, мрачновато и настороженно зыркая куда угодно по сторонам, только не на меня. — Всем бы при встрече говорил, что я есть. Честное не… — Ине вдруг замолчал на полуслове. От него отчетливо потянуло тьмой и тут он на меня и посмотрел. Жутенько. Цапнул за руку, разворачивая и задавая направление, еще и в лопатки подтолкнул.

С моей стороны пологий склон усеивали плоские, как сковородки, камни, обрамленные все той же травой. Со стороны темного сковородок было меньше, зато имелись знакомые мне по воспитательному оврагу кусты с колючками в палец длиной. Оставалось только вперед.

— Мне заткнуться? Можно же сказать, а не пинаться.

— Заткнись, — сказал каланча, и снова подтолкнул. Щит чпокнул, как лопающийся пузырь, я проскакала вперед, запуталась в траве, но меня изловили за пояс штанов. Ине чуть присел, боднул меня плечом в живот, обхватил пониже ж-ж-ж, выпрямился, и я оказалась там, где и мечтала — с прочей поклажей. Дурацкая птица опять хотела мне по голове настучать, но я увернулась.

И правда, зачем нам лошадь, если каланча сам прекрасно справляется. Знать бы еще, зачем ему на такие подвиги идти. Тьму распустил до мельтешащих мушек в глазах. Ощущение — будто в облако окунули. Вата и вата. А еще тревога. Страх пустил щупальца по позвоночнику. От Ине остро запахло горячим железом и… Он боялся. Это его страх. И мой теперь тоже. Горизонт за нами терял очертания. Серые плотные облака провисали к земле, а им навстречу тянулось такое же плотное марево, в котором что-то тошнотворно шевелилось.

Темный становился, стряхнул меня и оба рюкзака. Полез в свой, переложив из него ко мне какие-то мелочи, резко затянул горловину и завершающим штрихом сунул в руки дубинку.

Я в панике вцепилась в его руку, рыбой разевая рот, потому что слов не хватало. А у него на все случаи хватало слов. И сил, чтобы отцепиться от меня.

— Дуй отсюда, быстро. Вон туда в распадок, потом за холм, и через мост.

— Нет! Нет! Я с тобой!

За ремни хватать было удобнее, что я и сделала, бросив шипастую дубинку. Воткнулась носом в куртку, жадно хватая воздух с его запахом. Вдыхала, а выдохнуть не могла. У меня уже в голове звенело.

— Уходи, уходи, огонёк… — зашелестели в волосах угольки, горячее дыхание, опалило висок. Большая ладонь легла затылок, и я наконец выдохнула.

— И… Ине… И не на… Не надо…

Чтобы протестовать, пришлось чуть отодвинуться от его груди, и темный тут же поймал меня взглядом, приподнял лицо за подбородок, будто с какой-то дури собрался поцеловать, но где я, а где поцелуи. Сейчас колданет, и я сама вприпрыжку прочь побегу и опомниться не успею, а для такой магии как раз нужен зрительный контакт.

Я уже однажды ушла и помню, как это, считать минуты ударами сердца, теряя надежду с каждым новым. Я тогда ушла. Теперь — нет. Крутнула головой, выворачиваясь, и снова спрятала нос туда, где тепло. Мне было так же страшно, как когда Ине не мог дышать. Теперь не могла я, а он, прогоняя, своей рукой затягивал удавку на моей шее.

— Вот дура упрямая, прости тьма… Уходи.

Я повозила головой из стороны в сторону, сцепила руки еще сильнее, пробравшись ими под пояс куртки за спину поверх рубашки. Могла бы — и под рубашку бы влезла. Там было горячо и шуршало.

— Бездна с тобой, — сдался темный, обнял в ответ, а моему лицу сделалось мокро. — Но если тебя потащит за грань, из-за того, что на тебе нарисовано, я туда за тобой