Ирландский спаситель - М. Джеймс

Иронично, не правда ли? Сухо думаю я, как будто Коннор где-то может меня услышать. Все это, именно папа чуть и не разрушил своими предательскими махинациями. Но, в конечном счете, он этого не сделал. И это была вторая половина иронии, что мне, а не Коннору выпало держать все это вместе. Я, неполноценный, игнорируемый ребенок, которого мой отец называл подменышем, потому что моя мать умерла, рожая меня, как будто я мог каким-то образом предотвратить это.

Как будто я не вырос, желая свою мать так же сильно, как он хотел свою жену. Возможно, больше, поскольку у него не было никаких проблем с посадкой семян в Франческу Бианки, пока его жена была еще жива.

Я делаю все возможное, чтобы избавиться от мыслей, изгнать призраков прошлого. Они не помогут мне здесь и сейчас. Мой отец, при всей его настойчивости в том, что излишества других семей были предосудительными и расточительными, не смог применить те же уроки к себе, когда увидел возможность захватить больше территории. Он был таким же жадным, как и все остальные, по крайней мере, до власти и крови, если не до денег.

А что касается моего брата, то его давно нет. В детстве я часто мечтал иметь возможность положиться на своего старшего брата, но, став взрослым, я пришел к пониманию, что в этой жизни редко на кого вообще можно положиться. Даже за то короткое время, что я по-настоящему обращал внимание на махинации вокруг меня, с тех пор как мой отец неохотно взял меня под свое крыло, чтобы заменить Коннора, я видел, как быстро другие ставят свои личные интересы выше тех, с кем они должны стоять плечом к плечу.

Мне никогда не приходило в голову, что у меня может быть то, чего я никогда не видел ни у одного знакомого мужчины, кто-то более близкий мне, чем даже брат или правая рука. Браки в криминальных семьях, это не любовь и даже не партнерство, это союзы и дети, объединяющие семьи через кровное родство, а иногда и просто угроза потери, если кто-то в другой семье переступит черту. Это все политика, она не имеет ничего общего с мужчиной и женщиной, объединяющимися в браке по своей сути. С самого детства у меня всегда было такое представление о браке. Но я увидел кое-что другое с тех пор, как познакомился с Лукой и его женой, а теперь даже с Виктором и Катериной. Я никогда не думал слишком долго о жене, которую я мог бы полюбить, о женщине, которая могла бы быть больше, чем просто домохозяйкой и матерью моих детей. Нельзя тосковать по тому, о существовании чего ты даже не подозревал.

Однако сейчас я вижу потенциал для чего-то другого. Чего-то большего. И когда я пытаюсь представить это, единственный человек, которого я могу видеть рядом с собой, это Ана. Я поклялся ей, когда Алексей забирал ее, что приду за ней. Я не знаю, слышала ли она меня, помнит ли она, верит ли она вообще еще в чьи-либо обещания. Но я хочу, чтобы она знала, что она может положиться на мои. Что я не брошу ее, независимо от того, что кто-то другой призывает меня делать, чего бы это ни стоило, чего бы это ни стоило для меня.

Из всех в мире именно ей я хочу сдержать свои клятвы больше, чем кому-либо другому.

До смерти.

Учитывая выражение лица Левина, когда мы начинаем спускаться, смерть, это последнее слово, о котором я хочу думать прямо сейчас.

— Ты выглядишь так, словно кто-то прошелся по твоей могиле. — Его лицо не сильно изменилось с тех пор, как мы сели в самолет, напряженное и мрачное. — Не фанат Токио? Или просто полета в целом?

Глаза Левина сужаются, он поджимает губы, глядя в окно.

— На самом деле, теперь, когда ты упомянул об этом, я никогда не был особым поклонником путешествий на самолете. Человек должен твердо стоять обеими ногами на земле.

— А, я не возражаю. — Я пожимаю плечами. — Кроме того, кто может поспорить с путешествиями в таком комфорте?

Левин приподнимает бровь, но просто отводит взгляд от окна, когда мы начинаем спускаться, выражение его лица все еще тяжелое.

— Дело не в этом, — говорит он наконец. — Что ты знаешь о Якудзе, Лиам?

Я хмурюсь.

— Не много. Я не уверен, что Короли когда-либо вели с ними дела.

— Никто из семьи на Восточном побережье не ведет с ними дела. Я знаю, что боссы Братвы все еще время от времени делают это в России. Но к ним нельзя относиться легкомысленно. — Левин хмурится. — Я никогда лично не встречался с Накамурой, но у него есть репутация.

— Разве не у всех нас?

Левин бросает на меня взгляд.

— Это ирландское легкомыслие здесь далеко тебя не заведет, — предостерегает он. — Накамура с такой же вероятностью отрежет тебе язык за дерзость, как и сочтет ее очаровательной.

Теперь моя очередь прищурить глаза.

— Королей, возможно, не так боятся, как Братву, и мы не так богаты, как мафия, Левин. Но и мы не стайка бабушек-вязальщиц. У нас своя репутация сторонников насилия…

Левин ухмыляется.

— О, я хорошо знаю, что происходит, когда вы получаете поддержку. Но Накамуре, вероятно, ты и твои близкие угрожаете не меньше, чем банда бродячих картофелеводов.

— Теперь это просто оскорбительно.

Левин пожимает плечами, его рот все еще подергивается, и я чувствую, как напряжение в воздухе немного спадает, хотя он все еще выглядит обеспокоенным.

— Как бы то ни было, Лиам, все, что я говорю, это то, что, как только мы доберемся до Токио и начнем наводить справки, важны осторожность и осмотрительность. Якудза яростно защищают свои территории. Их не очень волнует вмешательство извне, если только они не захотят сделать деловое предложение или заключить союз. Пароль синдиката откроет для нас множество дверей в Европе, но здесь, если его произнести не тому человеку, это может быть нож в спину так же легко, как протянутая рука, и в этой руке тоже может быть нож.

— Так ты говоришь, как будто у них нет чести?

— Вовсе нет. Честь якудзы для них превыше всего. Я говорю, что дракона не особенно волнует, считает ли его благородным овца. Только другие драконы.

Левин делает паузу, и я вижу, как что-то мелькает на его лице, какое-то воспоминание, которое омрачает выражение его лица, прежде чем