Мой проклятый Марс - Ксана М

– Макстон? – шепчет, сглатывая.

А я, не говоря ни слова, тяну ее за руку, вынуждая выйти из машины.

Тереза послушно поддается и, теряя равновесие, падает мне прямо на грудь. Стоит только на секунду провалиться в ее глаза, как весь мир вокруг ожидаемо меркнет. Ее прикосновения даже через ткань одежды успокаивают, хотя вряд ли что-то способно унять взбунтовавшееся сердце, отбивающее даже по музыкальным меркам слишком бешеный ритм. Мое сердце стучит для нее. Черт, я даже дышу для нее. Как я должен ее отпустить?

– Это плохая идея, парень, – слышу строгий голос, а затем вижу, как мистер Митчелл вылезает из машины со своей стороны. Он смотрит на меня, а затем переводит многозначительный взгляд на дочь. – Тереза.

Терри пытается оттолкнуть меня – слабо, но пытается. Не хочет перечить отцу. Не хочет разочаровывать его. Чувствует в произошедшем свою вину?

– Мне жаль, что мой отец поступил с вами подобным образом. – Знаю, что мои слова не вернут Оуэну Митчеллу работу, не повернут время вспять и вообще ничего не изменят, но, когда отец моей любимой девочки вновь сосредотачивает на мне свой взгляд, продолжаю: – Сайрус Рид привык играть чужими жизнями. Привык, что все в этом мире подчинено ему. И моя вина в том, что я не уберег Терезу и вас, зная, что он никогда не смирится с тем, что его единственный сын не хочет быть на него похож. Мне жаль, – повторяю, – но я обещаю, что сделаю все, что в моих силах, чтобы ваша дочь никогда и ни в чем не нуждалась. Я люблю ее, мистер Митчелл. Больше собственной жизни. Вы ведь понимаете, что это значит.

Он понимает. Осознает, что я не отступлю, потому что между нами с Терри все слишком по-настоящему. Слишком искренне, чтобы вот так просто взять и все к чертям собачьим перечеркнуть. Оуэн Митчелл не сомневается, потому что когда-то так же сильно любил и сам. И когда-то и сам готов был сломать все условности и запреты, чтобы быть с женщиной, которую выбрал. Я знаю. Тереза мне говорила.

– В отличие от Сайруса Рида я понимаю, что нельзя заставить своего ребенка жить жизнью, которой он жить не хочет, – говорит, до сих пор напоминая мне стену, которую так просто никому не обойти. Из разряда тех стен, что когда-то выдерживали десятилетнюю осаду Трои. – Поэтому не стану давить на дочь. Если Тереза захочет оставить тебя, это будет целиком и полностью ее выбор.

Киваю, понимая, что это справедливо. Что сейчас все зависит даже не от меня или Оуэна Митчелла, и даже не от угроз моего отца, а от решения той, которую все это время я так отчаянно жму к себе. Будто боюсь, что она может без следа и навсегда раствориться.

Когда мистер Митчелл отходит, наши с Терезой взгляды скрещиваются. И это как удар молнии по всему телу. Как залп фейерверка, только точно в сердце.

– Мне жаль, – повторяю.

И буду повторять до тех пор, пока она мне не поверит. Пока не простит. И не даст еще один шанс.

– Знаю, – говорит так тихо, что едва ее слышу, – но, Макстон, возможно, это к лучшему… то, что это случилось с нами сейчас.

– Не говори так.

– Как?

– Так, будто нас больше не существует.

Секунда. Вторая. Моя девочка с надрывом выдыхает, и я слышу боль в каждом ее вдохе.

– Я просто пытаюсь поступить правильно, – шепчет где-то между жалобным стоном и почти сорвавшимся с губ всхлипом.

– К черту это правильно, слышишь? – обхватываю ее лицо ладонями, чувствуя, как она сжимает мои руки пальцами. – Потому что без тебя оно не имеет никакого смысла.

– Без меня ты станешь великим музыкантом, – шепчет упрямо. – Будешь ездить в концертные туры, записывать клипы, выступать на мировых сценах…

– Мне не нужно все это без тебя. Черт, да я даже мечтать без тебя не хочу.

– Но твой отец…

– Либо примет мой выбор, либо нет.

Одно знаю наверняка – я больше не позволю ему собой манипулировать.

– Я не хочу, чтобы ты шел против семьи, – стойко вертит головой, – и чтобы отказывался от мечты играть. Я не стою всего этого. Твоего поломанного будущего не стою…

– Поломанного будущего? – ушам своим не верю. – Так вот, что у тебя в голове?

Тереза жмется в моих руках, часто дышит, а мне хочется сгрести ее в охапку и зацеловать до потери пульса. Чтобы понимала, что никакое будущее, в котором ее нет, мне не нужно. Что без нее мне в принципе не нужно ничего.

– Ты поэтому уезжаешь? – заранее знаю ответ. Просто хочу услышать это от нее.

– Ты бы пожертвовал ради меня самым дорогим…

– Ты – то дорогое. – когда до нее, наконец, дойдет? – Ты, Бэмби, слышишь? – крепче стискиваю в ладонях ее лицо. И не просто смотрю ей в глаза – проваливаюсь в них. И так глубоко, как только могу, чтобы она видела, что я честен. В каждом произнесенном слове. В каждом касании и вдохе. С ней – всегда.

– Но музыка…

– Она никогда не заменит тебя, – произношу вслух то, что уже давно собирался сказать. – Черт, да я даже не уверен, что заниматься ей – то, чего я действительно хочу. Иногда мне кажется, что я стал музыкантом только назло отцу. Чтобы доказать ему, что мне не нужны ни его деньги, ни его компания, ни его дурацкий статус.

– Какой бы ни была причина, она не меняет того факта, что ты невероятно талантлив, – улыбается сквозь слезы. – Ты должен продолжать играть, Макстон. Несмотря ни на что и вопреки всему. Что бы твой отец не пытался сделать и что бы не говорил. Потому что музыка – твоя жизнь.

– Ты – моя жизнь, – стучу, пытаясь достучаться. – Ты, Тереза. Я хочу тебя. Нас. Хочу то, что может у нас быть. То, что мы можем с тобой создать.

Терри молча втягивает воздух, а я, клянусь, слышу, как гулко под моими пальцами бьется ее пульс.

– Моего отца уволили из бюро, – говорит, но без упрека, – у нас заберут квартиру, а за школу Итана нечем будет платить. Макстон, нам придется уехать. И, что бы ни говорил папа, мне придется искать работу. Мы – слишком сложный элемент в этой схеме, пойми.

– Но возможный, – и знаю, что будет трудно, но черт возьми. – Мы справимся. Вместе. Я приложу к этому все усилия, обещаю. Ты не пожалеешь, Тереза. Только, умоляю: дай мне шанс это доказать. Стань моим домом.

– Макстон…

Обрываю Терри на полуслове, притягивая за затылок и