Скоро тридцать - Уитни Гаскелл

– Как ты могла таким образом со мной поступить? Ты опозорила меня перед всеми нашими друзьями! – прошипела мать.

– Мам… – начал было Марк, но я махнула рукой, жестом приказывая ему замолчать. Сегодня мое сражение, а не его.

– Ты права, мне следовало рассказать вам об увольнении раньше. Я просто не знала – как, – вздохнула я.

– Не знала – как? И не придумала ничего лучше этой выходки? – завизжала мать.

– Из-за чего ты потеряла работу? – спросил отец, и, услышав его голос, я вздрогнула от неожиданности. Да, он всегда мечтал, чтобы я пошла по его стопам, но, как правило, никогда не выходил на сцену в семейных драмах. Обычно, когда мать входила в штопор и ее глаза пре вращались в две узкие ледяные щелочки, а губы сжимались, словно туго сборенная шторка, отец исчезал за дверями кабинета. Подкидывать хворост в костер было не в его привычках.

Мать ненадолго унялась, позволив мне вкратце объяснить, как все случилось – как Кэтрин меня подставила, как был провален судебный процесс и все деньги, вложенные в него фирмой, пошли прахом.

– Почему ты не рассказала об этой Кэтрин своим начальникам? – задала вопрос мать.

– Потому что она спит с одним из них, – безрадостно усмехнувшись, ответила я. – То есть я предполагаю, что с одним, а там кто его знает, может, она и ему наставляет рога.

Последовала неловкая пауза. Мать бросила взгляд на отца, отец – на меня, я – на Марка, а Марк – в телевизор, где все еще шла «Эта удивительная жизнь», только без звука.

Наконец папа откашлялся и произнес:

– Думаю, ты должна вернуться в фирму и попросить, чтобы тебя взяли обратно. Возьмешь на себя полную ответственность за произошедшее, пообещаешь, что этого не повторится, и станешь работать с удвоенным усердием. Я с недоумением посмотрела на него:

– Я не собираюсь этого делать.

– Почему? – изумилась мать.

– Потому что я не сделала ничего плохого. Мою работу по иску намеренно сорвали.

– Однако у тебя нет доказательств, что та сотрудница припрятала свидетельские показания, – сказал отец.

– Нет, но я знаю, что она это сделала. Как я это докажу? Уж наверняка бумаги не лежат в ее кабинете, ожидая, когда их найдут, – возразила я, не понимая, почему мы вообще обсуждаем эту тему.

– Ну, если у тебя нет доказательств, ты должна взять ответственность на себя. Кажется, ты забываешь об этом, дорогая. Это было твое дело, за сохранность документов отвечала ты, поэтому их пропажа – только твоя вина, – продолжал отец.

Я изумленно уставилась на него:

– Вовсе нет. Как я могла это предвидеть? Документы хранились в конторе, и доступ к ним имел любой адвокат. По-твоему, я должна была каждый вечер таскать домой сорок коробок с бумагами, а утром возвращать их в офис?

– Ты могла сделать копии и держать их у себя в квартире, – заметила мать, и я метнула на нее уничтожающий взгляд. – Да, могла бы, – настаивала она. – И не заставила бы нас краснеть перед всеми друзьями из-за того, что нашу дочь выгнали с работы.

– Мама! – вскинул голову Марк. – Оставь ее в покое.

– На полтона ниже, молодой человек, – холодно сказала мать. – В последнее время ты и сам не был образцовым сыном.

Отец, не обращая внимания на них обоих, продолжал сверлить меня суровым взглядом судьи.

– Если ты не хочешь просить, чтобы тебя взяли обратно, тебе остается только вернуться в Сиракьюс. Я могу подыскать тебе место в какой-нибудь юридической фирме или устроить на работу к окружному прокурору, – предложил он.

Я переводила взгляд с отца на мать, качая головой.

– Как вы смеете? – дрожащим от волнения, но реши тельным голосом проговорила я. – Как вы смеете так со мной обращаться? И кто дал вам право распоряжаться моей жизнью?

– Нет, как ты смеешь! Приходишь на торжество, как член нашей семьи, и устраиваешь сцену! Своим поведением ты опозорила нас с отцом на весь город! – взвизгнула мать.

– Черт побери, я имею право вести себя как угодно. Я ваша дочь, а не дрессированная мартышка! Да, я лишилась работы, и, возможно, этого бы не произошло, если бы я была менее доверчива, более предусмотрительна и так далее, но теперь это уже ничего не меняет. Я рада, что все так случилось, – заявила я, глядя на отца, который прислонился к дверному косяку, скрестив на груди руки. – Я ненавидела эту работу. Я ненавидела профессию адвоката. Я пошла в юристы только потому, что этого, хотелось вам.

– Я и сейчас хочу, чтобы ты работала юристом. Это достойное и почетное занятие, – сказал отец.

– А я не выношу его! Каждый день эта работа съедала кусочек моей жизни, – с отчаянием воскликнула я.

Отец лишь покачал головой.

– Все ваше поколение считает жизнь приятной прогулкой, – осуждающе сказал он.

– Что?! Да я всю жизнь пахала как лошадь! Сначала в школе, потом в колледже, потом в университете, потом в фирме. И все потому, что это было нужно вам. Мне никогда не приходило в голову заняться своим любимым делом. Но теперь, впервые за все время, я делаю то, что нравится мне. Я рисую. И я обожаю эту работу. Да, все вышло очень неожиданно, хоть я и думаю, что это к лучшему.

Отец, все так же качая головой, повернулся к выходу.

– Давай, папочка, уходи. Это ведь получается у тебя лучше всего, правда? – Я сорвалась на крик.

Отец помедлил в дверях, стоя ко мне спиной, а затем, не оборачиваясь, вышел. Я смотрела ему вслед, и по лицу у меня текли слезы.

– Элинор Энн Уинтерс, как ты смеешь разговаривать с отцом в таком тоне?! И как, по-твоему, должна чувствовать после всего этого я? Каково мне сознавать, что все мои дети – неудачники?

В детстве подобные тирады матери всегда заставляли мое сердце сжиматься от ужаса. Однако сейчас я ее не боялась.

– Мама, за непроницаемой стеной, которой ты себя окружила, огромный мир. Тебе стоит иногда выглядывать наружу, – устало проговорила я.

– Прости, что-о? – выдохнула мать, вложив в эти слова гораздо больше патетики, чем требовала ситуация.

– Это моя жизнь. Мое увольнение с работы касается одного-единственного человека. Меня. Не тебя. Я не прошу ни денег, ни чего-то другого. Мне нужно лишь, чтобы ты выслушала и поддержала меня. – Гнев, сдерживаемый в течение тридцати лет, вскипел во мне, когда я встала и начала высказывать в лицо матери всю правду. Салли кубарем скатилась с моих колен и плюхнулась на пол с не довольным ворчанием. Я продолжала: – Ты самая эгоистичная женщина из всех, кого я встречала. Ты всегда думала исключительно о себе. Пускай Марк, Брайан и я – неудачники, но вместо того, чтобы согреть нас любовью и поддержкой, ты только и причитаешь, как наши про махи бьют по тебе. Как ты себя чувствуешь, как ты будешь выглядеть! Ты хоть раз задумалась, какое унижение я пережила, когда меня увольняли, и насколько мне по душе моя теперешняя работа? Допустим, Марк совершил ошибку. И все же представляешь ли ты, каково это – всю жизнь быть «золотым мальчиком» и стараться соответствовать этому образу? Мы – твои дети. Почему ты не можешь просто любить нас?