А тебе слабо? - Кэти Макгэрри

Я влетаю в супермаркет, пробираюсь через него и бегу в «Последнюю остановку», стараясь держаться подальше от компаний скейтбордистов. Я боюсь за деньги Эхо, которые жгут задний карман моих джинсов. В этих местах карманники встречаются гораздо чаще, чем выпускники средних школ.

При виде меня Дэнни с размаху хлопает ладонью по стойке.

– Иди отсюда, детка.

Биллиардные шары стукаются друг о друга, какой-то тип в джинсах и кожаной жилетке играет сам с собой. Двое мужчин постарше, оба в синих рабочих комбинезонах, потягивают пиво за стойкой. Остатки надежды, которую я лелеяла по дороге из Гровтона, покидают меня, когда я вижу белокурое несчастье за угловым столиком. Стараясь держаться уверенно, я подхожу к стойке.

– Не знаю, сколько тебе платит Исайя, но я заплачу вдвое, чтобы ты держал язык за зубами.

Дэнни мрачно хмыкает.

– Он предложил мне то же самое насчёт тебя. Так что иди и играй со своим парнем, и держись подальше от моего бара.

– Исайя – не мой парень!

С мерзкой, самодовольной улыбочкой Дэнни вытаскивает из раковины мокрый стакан и начинает натирать его полотенцем.

– А ему ты об этом сказала?

Не дождавшись ответа, Дэнни кивает на мою маму.

– Она сегодня в горе. Вчера ночью копы арестовали Трента за вождение в пьяном виде и эвакуировали её машину. Так что забери её отсюда и посиди с ней немного.

Чёрт, чёрт, чёрт. Исайя выбыл из игры, значит, мне нужна машина, а мамино ржавое дерьмо – наш единственный пропуск из Луисвилла. Но есть и хорошие новости: сегодня мне не придётся беспокоиться о том, что Трент нас прикончит.

– В следующий раз, когда ты заявишься в мой бар, я позвоню Исайе и попрошу выставить тебя вон, – говорит Дэнни, – даже если она будет вся в пьяных соплях.

Мама сидит, уронив голову на руки, перед наполовину пустой бутылкой текилы. Она похудела. Эмоции захлёстывают меня с такой силой, что голова кружится. Это жалкое, несчастное создание – моя мама, а я опять её подвела.

– Идём, мам.

Она не шевелится. Я убираю волосы с её лица. Несколько прядей остаются у меня в руках, падают на пол. Господи, она вообще что-нибудь ест? Вся левая сторона её лица покрыта жуткими желтовато-бурыми пятнами. На правом запястье у неё чёрная повязка. Я осторожно тормошу её.

– Мама, это Элизабет.

Её веки вздрагивают, приподнимаются, пустые голубые глаза смотрят куда-то вглубь.

– Детка!

– Это я. Идём домой.

Мама протягивает руку, как будто я призрак. Она вяло дотрагивается кончиками пальцев до моей ноги, потом рука бессильно падает.

– Ты мне снишься?

– Когда ты последний раз ела?

Она разглядывает меня, не поднимая головы.

– Ты всегда покупала мне еду и готовила, правда же? Бутерброд с ветчиной, сыром и горчицей, всё сложено в холодильнике. Правда же? Ты всегда так делала.

Внутри у меня всё вянет, как цветок без воды. О чём она думает? Кто, она думает, должен о ней заботиться? Я закрываю глаза, думаю, как быть дальше. Жизнь со Скоттом меня изнежила. Мне нужно поскорее вернуться в реальный мир – ради себя и ради мамы.

– Идём.

Я обхватываю её под лопатки, рывком приподнимаю.

– Ну же. Вставай. Я не могу тащить тебя до дома.

– Терпеть не могу, когда ты орёшь, Элизабет!

– Я не ору.

Но я буду стервой. С мамой, чтобы она слушалась, надо говорить строго, как с ребёнком. К сожалению, она, как ребёнок же, с готовностью слушается дрянных людей.

– Нет, орёшь, – бормочет она. – Ты всё время злишься.

Я поддерживаю её, но она всё равно раскачивается из стороны в сторону. Дверь чёрного хода заперта. Чёрт. Значит, мне придётся тащить её через весь бар к выходу. Даже крошечные шажки даются маме с огромным трудом, и я с ужасом прикидываю, сколько времени нам понадобится, чтобы добраться домой. А мне нужно столько всего успеть до встречи с Райаном: сбегать в магазин, выяснить, как выкупить машину со штрафной стоянки, назначить день побега.