Мадонна Семи Холмов - Виктория Холт

– А когда он окончательно уверится в нашем расположении, – мечтательно проговорил Чезаре, – мы пригласим его на банкет. Но сразу же он не умрет… Это будет долгая и мучительная смерть.

– Да, мы препоручим его заботам кантареллы…

– С превеликим удовольствием, – заявил Чезаре.

Итак, Лукреция с супругом отправились в Рим. Джованни Сфорца ныл всю дорогу:

– Что еще задумала твоя семейка? С чего это вдруг они воспылали ко мне таким вниманием и любовью? Я им не доверяю.

– О, Джованни, какой ты недоверчивый. Все это потому, что они любят меня и увидели, что ты сделал меня счастливой.

– Предупреждаю: я буду настороже! – объявил Джованни.

Но и он был поражен оказанным ему приемом.

Папа обнял его и назвал возлюбленным сыном, объявил, что супруг Лукреции достоин самого высокого чина при папском дворе. Никогда еще в жизни к Джованни не относились с такой помпой. И страхи его постепенно таяли: в конце концов, говорил он себе, я – муж Лукреции, и Лукреция вполне удовлетворена нашим супружеством.

Он без конца обсуждал этот предмет со своим наперсником – юным красавцем Джакомино, камердинером. Джованни полагал, что во всем свете лишь Джакомино достоин его доверия.

– Мой господин, – отвечал Джакомино, – вам кажется, что вас приняли самым благоприятным образом, но, мой господин, храните осторожность. Говорят, что есть за столом Борджа опасно.

– Да, я слыхал такие разговоры.

– Вспомните, как умер Вирджинио Орсини.

– Об этом я тоже думал.

– Мой господин, умоляю, ешьте только то, что я сам для вас готовлю.

В ответ Джованни лишь смеялся, но он знал, что не многие испытывают к нему такую любовь и так верны, как Джакомино, поэтому обнял юношу:

– Не пугайся, Джакомино. Я могу и сам позаботиться о себе.

Он рассказал Лукреции о страхах Джакомино.

– Они совершенно беспочвенны, – объявила Лукреция. – Мой отец принял тебя в круг семьи. Он знает, что мы с тобой счастливы вместе. Но Джакомино – хороший паренек, и я рада, что он так о тебе печется.

В последующие несколько недель Джованни начал, наконец-то, обретать уверенность в себе.

Я могу сделать Лукрецию счастливой, думал он, а Папа так любит свою дочь, что благословит всякого, кто даст ей счастье. И он начинал верить, что, несмотря на все разговоры, Борджа – самая обыкновенная семья, в которой все члены, за исключением Джованни и Чезаре, любят друг друга.

И снова пришел карнавал, и снова Борджа не могли противиться всеобщему веселью. Папа наблюдал за процессиями с балкона, аплодировал нескромным шуткам, рассылал благословения. На свете еще не было человека, который так мирно сочетал бы в себе любовь к непристойности и к благочестию, и не было человека, который с такой готовностью находил бы в религии лишь самые забавные и радостные стороны. И потому во времена карнавалов паства любила святого отца как никогда.

Джованни Сфорца карнавал не понравился: ему не нравились ни его вольности, ни его непристойность, он вообще начал тосковать по тишине и покою Пезаро.

Он не желал выходить на улицу, и Лукреция отправлялась на карнавал в сопровождении братьев и Санчи, а также своих и братьев приближенных.

Джованни Борджа пришла идея всем переодеться бродячими мимами и присоединиться к процессии.

Лукреции мысль эта показалась замечательной: она наслаждалась римским весельем и отнюдь не тосковала по тихому, спокойному Пезаро.

Санча переключила все свое внимание на Джованни, в надежде разжечь в Чезаре злобу, и Джованни не оставался в долгу: они, переодетые лицедеями, возглавили процессию, они на виду у всей публики танцевали страстные испанские танцы, и всем зрителям было ясно, чем такие танцы должны заканчиваться.

Чезаре совсем не думал ни о Санче, ни о своем брате Джованни – его сейчас интересовал другой Джованни, Сфорца, он строил планы и думал о том, как претворить их в действие. К тому же сейчас рядом с Чезаре была Лукреция, а его страсть к Санче не шла ни в какое сравнение с любовью к младшей сестре.

Но и сейчас на него частенько накатывали приступы гнева – вовсе не из-за Санчи с Джованни Борджа, а при мысли о том, как Лукреция жила с Джованни Сфорца.

– Лукреция, малышка, – спрашивал он, – ты любишь карнавалы?

– О, да, братец. Я всегда их любила! Разве ты не помнишь, как мы наблюдали за процессиями с балкона материнского дома, как завидовали гулякам?

– Я помню, как ты хлопала в ладошки и танцевала на балконе.

– А порой ты брал меня на руки, чтобы я могла получше все разглядеть.

– У нас много приятных общих воспоминаний, и, когда я думаю о том, что нам приходилось разлучаться, я готов убить тех, кто повинен в разлуках.

– Ой, Чезаре, пожалуйста, в такой веселый вечер не надо говорить о грустном!

– Но именно в такие вечера я и думаю о разлуках… Этот твой муженек нарочно не хотел тебя к нам привозить.

Она улыбнулась:

– Но он – владетель Пезаро, и у него есть свои обязанности.

– А как ты думаешь: скоро ли он потащит тебя назад в Пезаро?

– Я думаю, он ждет не дождется дня, когда сможет уехать домой.

– И ты тоже хочешь нас покинуть?

– Чезаре! Да как ты можешь такое говорить? Неужели ты не понимаешь, что я так по вас тоскую, что никогда не буду счастлива от вас вдалеке?

Он перевел дух:

– Да, вот именно это я и хотел от тебя услышать! – он обнял ее за плечи и притянул к себе. – Дорогая сестричка, – прошептал он, – не бойся. Еще немного, и ты освободишься от этого человека.

– Чезаре? – удивленно переспросила она.

Танец, музыка взволновали его. Он чувствовал необыкновенную нежность к сестре, и в этой нежности на время растворилась ненависть к Санче и брату. Он жаждал укрыть Лукрецию от всех невзгод, и, предполагая, что она так же, как и он, и их отец, презирает своего муженька, не мог удержаться, чтобы не намекнуть на ее скорую свободу.

– Ждать осталось недолго, сестренка.

– Развод? – она даже задохнулась.

– Развод! Святая церковь против разводов. Не бойся, Лукреция, есть другие способы избавиться от нежелательного супруга.

– Неужели ты!.. – воскликнула она.

– Тише, тише. Дорогая моя, не стоит говорить о таких вещах на улице. У меня есть свои планы по поводу твоего супруга, и я обещаю: к следующему карнавалу ты уже забудешь о том, что он когда-то существовал. Разве эта мысль не радует тебя?

Лукреции даже стало дурно от ужаса. Она не любила Джованни Сфорца, но пыталась полюбить. Там, в Пезаро, она изо всех сил старалась быть для него хорошей женой, и нельзя сказать, чтобы это ей не нравилось. Да, он не из тех любовников, о которых можно было бы мечтать, но все же он – ее муж. У него есть свои чувства, свои стремления, и если он жалел себя, то и она жалела его тоже. Ведь ему так часто не везло!