Райский остров - Джилл Барнет

Огромный голубой глаз смотрел на Мадди сверху, через отверстие его бутылки. Джинн улыбнулся и помахал рукой. Глаз отодвинулся, и вдалеке стали различимы черты лица Лидии. Колокольчики, как всегда, звякнули, когда Мадди спустил ноги с полосатого дивана на пол, встал, проверил, свободно ли на самом деле пространство над бутылкой, поднял руки и вылетел. Ему, как всегда, хотелось рассмешить детей, доставить им удовольствие, поэтому он сделал три курбета в воздухе, сальто-мортале и медленно приземлился, как орел, торжественно паря над их головами и звеня своими бубенцами.

Лидия закрыла рот рукой и захихикала. Теодор был, как всегда, в восторге.

– Священная корова! – произнес он громким шепотом.

Мадди оглянулся. Оказывается, они были внутри хижины.

– А почему шепотом?

– Аннабель спит. Видишь?

В уголке, свернувшись калачиком, спала малышка. Мадди заулыбался, растрогался и зачмокал губами. В спящих малышах – не важно, дети это, крольчата, котята, щенки, утята, цыплята, поросята или слонята, – всегда есть что-то такое, что умиляет того, кто на них смотрит.

Физиономия расплывается в умильной улыбке, сердце сжимается от необъяснимого удовольствия. Да, почти каждый взрослый глупеет на глазах, когда восторженно глазеет на спящих младенцев. Это истина, не требующая доказательств вот уже две тысячи лет в любой части света.

Мадди сразу вспомнил одного ребенка, маленького мальчика, рожденного в конюшне. На его колыбельку, сделанную из яслей, пришли любоваться мудрецы из других далеких стран. Они смотрели, как он лежит на сене, так же умилялись, и сердца их таяли. Чистота и невинность могут растрогать и куда более циничных, чем Мадди.

Впрочем, можно сказать об одном исключении, которое подтверждает правило. Новорожденные верблюды. Они противные, размером меньше, чем взрослые, а плюются так же часто и метко.

– Нам скучно, – заявил Теодор со вздохом, от которого вздрогнуло все его маленькое тело.

Мадди взглянул на него, потом на Лидию.

– Хотите побывать внутри?

– И я? Правда? Я могу войти внутрь?

– Это «да»?

Дети кивнули. Он протянул им руки:

– Держитесь крепче и закройте глаза.

Через мгновение они скрылись в бутылке.

Хэнк собирал орехи, вернее, так он называл эти плоды. По виду они были похожи на каштаны, а внутри наполнены каким-то маслом. Он открыл, что они прекрасно горят. Если повесить несколько штук на веревку, сплетенную из волокон кокоса, и поджечь снизу, то орехи начинали гореть как свечки и в течение нескольких часов могли освещать хижину голубоватым мерцающим светом. По мнению Хэнка, они нуждались в освещении. Даже днем в хижине было темновато, а ночью – темно, как в яме. Горючее в лампе давно кончилось, Смитти и так удалось растянуть его на неправдоподобно длинный срок. А по ночам Хэнку не хватало света, чтобы смотреть, как они спят.

Каждую ночь он стоял в центре хижины, как будто думал, что они могут исчезнуть, ожидал, что вот-вот ему скажут, что все случившееся было чьей-то искрометной шуткой: «Ха-ха! Дурак ты, Хэнк Уайатт! Ты что, думал, что тебе все это отколется? Вот так ни за что ни про что? Ха-ха!»

– Хэнк, Хэнк! Смотри, смотри скорее!

Хэнк вздрогнул, но быстро вспомнил, где находится, повернулся на возбужденный голос Теодора и застыл на месте.

– Смотри, у меня бейсбольная бита и перчатки. Мадди разрешил нам с Лидией взять с собой то, что нам нравится, чтобы мы играли и нам не было скучно. Я взял все для игры в бейсбол! – кричал Теодор.

Чуть-чуть не добежав до места, он споткнулся, и кепка слетела у него с головы. Теодор быстро подобрал ее, стряхнул с нее песок, нахлобучил обратно и опять припустил бегом. Остановившись перед Хэнком, он выглянул из-под длинного козырька.

– Смотри! – Лицо ребенка сияло от возбуждения, он протягивал Хэнку биту и мяч. – Помнишь? Мы видели это в бутылке. Ты научишь меня играть, Хэнк? Пожалуйста!

Сразу ожили все забытые тени и призраки прошлого, они плясали и пели, заставляя вспоминать все, что он хотел забыть. Хэнк стоял в растерянности, потеряв контроль над собой.

Ну почему еще и это? Ему и со Смитти забот хватает. Он все еще продолжал бороться сам с собой, недоумевая, почему ушел тогда.

Сверхъестественная глупость, дешевый героизм победили тогда все инстинкты, кричавшие: «Болван! Иди возьми ее. Баран, она – твоя. Только протяни руку».

Вместо этого он, как последний слюнтяй, любуется ею по ночам. Кто бы мог подумать, что он на это способен...

Теперь еще и это.

– Ты научишь меня играть в бейсбол, Хэнк?

Хэнк отвернулся к дереву и стал срывать орехи, чтобы себя занять.

– Я сам не умею.

– Не умеешь?

– Нет. – Хэнк боялся посмотреть мальчику в глаза.

Молчание.

– Неужели ты никогда даже не видел, как играют?

– Извини, не могу тебе помочь.

Опять гробовое молчание. Хэнк не хотел оборачиваться, но пришлось сдаться. Теодор стоял и смотрел на ненужные ему теперь принадлежности с таким видом, как будто они сломались у него в руках.

– Ну, знаешь, давай я завтра научу тебя рыбу ловить. – Хэнк дотянулся до очередного ореха, взял его. – Но когда речь идет о бейсболе, тут я не могу тебя ничему научить.

– Ох, – протяжно вздохнул ребенок, у Хэнка и у самого все внутри оборвалось – столько разочарования было в голосе мальчика, в одном возгласе.

Хэнк бросил орех в кучу, не глядя на мальчика, и опять обернулся к дереву.

– Иди домой. Становится темно. Ты не можешь болтаться один в джунглях.

– Но ты же здесь. Можно, я останусь?

– Вот возьми несколько штук и отнеси Смитти, – проговорил Хэнк, не отвечая на вопрос. – Скажи ей, чтобы она зажгла их. Они как свечки, каждый горит около пятнадцати минут. Я скоро приду.

Теодор нахмурился, разглядывая коричневые кругляшки и перекатывая их на ладони.

– Что это такое?

– Орехи.

– А что такое орехи?

– Смитти разберется.

Теодор бросил на него странный взгляд. Но Хэнк был слишком поглощен своими воспоминаниями, чтобы помнить об игре в слова.

– Дружище, иди снеси орехи.

Паренек стоял неподвижно, видимо, собираясь спорить.

– Мы с тобой друзья? Так?

Теодор вздохнул, наполнил свои карманы «свечками», поднял биту, бросил последний взгляд, полный тоски и недоумения, на Хэнка и побежал к хижине.