Крапива - Даха Тараторина

Несмеяныч прохрипел:

– Для ума. Авось появится… Поклонись Матке да прощения проси! Верно она тебя: щенок и есть!

Влас поднялся. Весь он трясся от злости, но говорил ровно.

– Ещё я бабе в ноженьки не кланялся. Да и ты, старик, не забывай, кто пред тобою! Я тебе княжич, а не выученник!

Тогда Дубрава закряхтел. Свежие повязки его почернели от крови, но он отмахнулся от лекарки, метнувшейся помочь. Сел, широко расставив ноги и упираясь локтями в колени. Тяжело ему было даже дышать, не то что говорить. Помолчал. Наконец, поднял голову и твёрдо произнёс:

– Ты мне сын родной, а я тебе отец. И позор мне, что прежде уму не научил да разбаловал. Хоть теперь попытаюсь.

Княжич попятился.

– Ты, старик, никак, из ума выжил? Я ведь не посмотрю, что ты мне дядька. Могу и казнить!

– Я тебе отец, – повторил Дубрава. – А тот, кого ты отцом величаешь, дядька. Так что преклони колено, щенок, и послушай, что старшие говорят!

Если до того княжич был красный от ярости, то теперь весь побледнел. Он перевёл ошалелый взгляд с Несмеяныча на Матку и обратно. Хотел что-то сказать, но заместо того плюнул на пол да вышел, хлопнув дверью.

Крапива метнулась было за ним, но Дубрава окликнул:

– А ты куда, егоза?

– Так за Власом… Не ровен час, случится что…

– Всё, что могло сделаться плохого, уже сделалось. Пусть ему. Выпустит пар и вернётся, не впервой.

Перевязь на животе у него промокла насквозь, и Крапива подчинилась лекарскому долгу: первое дело раненому помочь, а там уж разбирать, кто кого обидел. Она уложила упрямого старика на кровать и в который раз поставила на колени кулёк с выстиранными повязками.

Матка тем временем, недобро зыркая на Шатая, позвала дочку.

– Ласса, ты грамотная. Накалякай-ка письмецо. Надобно Посадника известить…

– Не надо, – подал голос Несмеяныч. – После боя уж сколько времени минуло. Кто-нибудь из дружины да успел добраться до столицы. Теперь лучше здесь братца встретить хлебом-солью, всё одно с гонцом он разминётся. Авось и от меня будет прок при встрече… А на коня я всё одно теперь долго не сяду. Постой, дочка, – обратился он к Крапиве, – сядь.

– Некогда рассиживаться, – нахмурилась та.

Несмеяныч по-доброму хмыкнул:

– И верно, егоза. Ты, что ли, княжича из плена вызволила?

Лекарка потупилась.

– С меня проку мало было бы. Нас Шатай выручил.

Все разом повернулись к шляху. Тот сидел, будто бы безучастный к происходящему, но Крапива, что неплохо успела узнать мужа, заметила, как сильно сжимает он зубы.

– А ты чей будешь, сынок?

Шатай гордо вскинулся.

– Ты называл этого… сыном. Если назовёшь сыном и мэня, выйдэт, будто мы братья. А мнэ такого счастья нэ надо.

Дубрава хохотнул.

– Ликом, вроде, с островов, а говором шлях… Как же так вышло, что ты спас срединников?

– Я спас нэ срэдинников, – был ответ. – Я спас жэну. И спас ублюдка, который отчэго-то ей приглянулся.

Свея ударила кулаком по бедру.

– Жену?! Ишь, какой шустрый! Слышишь, Крапива, тебя уже в жёны взяли!

Лекарка зарделась и всего больше радовалась, что, возясь с лекарствами, может спрятать лицо. Она пролепетала:

– Это правда. Шатай мне муж. Пред богами…

Ласса охнула.

– Крапива! Правду ли молвишь?!

Тогда аэрдын выпрямилась и повторила во всеуслышанье:

– Правду. Шатай мне муж, и наш союз благословлён богами. И, кабы не он, лежать бы и мне, и княжичу, в степи мёртвыми, на радость смрадникам. – Она подошла к шляху и взяла его за руку, а после поклонилась Свее. – Боги наш союз одобрили, так одобри и ты, Матка!

Шатай пробурчал:

– Наш союз Рожаницей принят. Нэ людям спорить с богами.

Пробурчать пробурчал, однако встал с Крапивой рядом и тоже поклонился.

– Ишь! Союз у них! – За ядом Свея прятала растерянность. – Что мне-то кланяешься? Это у матери и отца благословения просить надобно! А они, думается, шляху в доме не обрадуются.

– Надобно, – согласилась девка. – И я попрошу. Но прежде прошу тебя за нас поручиться. Шатай вернул в Тяпенки меня и спас жизнь Власу. Теперь Посадник не прогневается на нас. Шатай спас деревню.

Шлях расправил плечи, а смотреть стал увереннее. И правда, он не побираться в Тяпенки явился, а спасение принёс.

– Вот значит как… – Матка пожевала губами. – Ну, будь по-твоему. Только, мой тебе совет. Ты дома-то была?

– Нет…

– Так, наперво, сходи одна. Тебя родня уже похоронила, не след на них разом столько вестей валить. А после уже вместе идите кланяться. И я с вами схожу.

Но прежде Крапива вернулась к Несмеянычу и стала объяснять Лассе, когда давать какое снадобье и отчего нельзя мешать одно с другим. Улучив время, Свея окликнула шляха.

– Эй, малый. Идём-ка. Помочь надобно.

Шатай вышел с Маткой на крыльцо, но та к делу его пристраивать не стала, а вместо того ткнула пальцем в грудь так, что шлях покачнулся.

– Скажи-ка, женишок, как это так вышло, что ты на нашей недотроге женился? Небось дождался, пока проклятье спадёт, и подол ей задрал?

У Шатая ажно волосы вздыбились, как шерсть у злющего пса. Рыкун отозвался из будки согласным ворчанием.

– Шляхи нэ принуждают жэнщин. И, нэ будь жэнщиной ты, я ударил бы тэбя за такие слова.

Свея хмыкнула.

– Так что же, выходит, брак вы не заключили, а лишь обговорили?

Шатай растерянно затрепетал ресницами, и Свея хохотнула: гордый воин, герой Тяпенок, а не понимает, о чём она толкует.

– Нашёл ли пест ступку, спрашиваю? – спросила она, но и тут шлях не додумкал. – Пчёлка цветок опылила? Да что ты глазьями-то лупаешь?! Детей вы делали уже?

– Дэтэй… Нэт. Дэтэй нэ дэлали.

Не успела Свея облегчённо выдохнуть, как Шатай с той же наивной честностью добавил:

– Только соединились в горячэм источникэ под присмотром Рожаницы.

***

Родная деревня отчего-то мстилась Крапиве чужбиной. Вроде и не тыкал никто пальцем, не глядели косо, не шептались за спиною… Но будто бы сами избяные стены давили на неё, а ставни скрипели на ветру, и в том скрипе звучало порицание. Прежде лекарка вжала бы голову в плечи да ускорила шаг, чтоб скорее оказаться под защитой своего двора. Но то прежде. Нынче в Тяпенки вернулась иная Крапива, та, которой не страшна степная ведьма, которая сражалась с невиданными тварями, жаждущими крови, та, которая породнилась с народом Мёртвых земель.

Аэрдын гордо выпрямила спину и пошла спокойнее. Глядите, мол, кому надобно. И работники, возвращающиеся с полей, вправду глядели, да только всё больше с равнодушным любопытством. Куда важнее им было добраться до