Неуловимая подача - Лиз Томфорд

– Папа, а ты что скажешь?

Человек, на которого я хочу произвести впечатление, откусывает еще кусочек лимонно-творожной глазури.

– Феноменально. Как всегда.

Я понимаю, как он мной гордится, и чувствую, что моя улыбка так и сияет в свете кухонных ламп. Вот почему я занимаюсь тем, чем занимаюсь, чтобы убедиться, что он знает: в своей жизни я делаю что-то такое, ради чего ему имело смысл отказаться от своей собственной.

Сегодня я чувствую себя лучше, как будто я на правильном пути, чтобы вернуться в то состояние, в котором пребывала до того, как на меня обрушилось все это давление, и я знаю, что главная причина этого – Кай.

То, что он организовал это для меня, – никто никогда не делал ничего настолько продуманного. Он весь вечер играл роль су-шефа, доставая мне ингредиенты, когда это было необходимо, и убирая после того, как я все приготовила. На его лице все время играла гордая улыбка, и я никогда так не любила находиться на кухне, как сейчас, когда он сидит рядом со мной. Единственное, что могло бы улучшить ситуацию, – это если бы Макс тоже сидел на кухонном столе, но ему давно пора спать.

Сегодня вечером я работала четко и собранно. Совсем не так, как когда готовила с Максом. Я больше походила на известного шефа-кондитера, который помогает кухням получать звезды Мишлен, хотя у меня и были видны татуировки и кольцо в носовой перегородке. И на кухне я чувствовала себя собой, как никогда раньше.

Но самое страшное открытие состояло в том, что теперь я действительно не знаю, как смогу вернуться к работе без ободряющих слов Кая, которые он тихонько шепчет мне на ухо, или его руки, лежащей на моей пояснице, когда он хочет проверить, не нужно ли мне чего-нибудь.

Сегодняшний вечер был идеальным. Кай был идеальным, как и всегда.

И через две недели его рядом со мной больше не будет.

Желая быть рядом с ним, я подхожу к раковине, где он моет посуду. Облокачиваюсь на столешницу, поворачиваясь к нему лицом.

– Отличная работа, Миллс, – говорит он, и на его губах появляется гордая улыбка.

– Спасибо. И спасибо тебе за сегодняшний вечер. Это было… как раз то, что мне нужно.

– Чувствуешь себя лучше?

Я киваю, желая приподняться на цыпочки и нарушить собственные правила, прижаться губами к его губам и поблагодарить его. Он такой красивый, такой добрый. И так сильно заботится о своих людях.

Я хочу навсегда спрятаться в его доме, просто чтобы иметь возможность назвать себя одним из этих людей.

Ого… Нет, не хочу.

– Ты такая хорошенькая, – говорит он, продолжая мыть посуду, которой я пользовалась. – Фартук на талии. Волосы на макушке. То, как ты творчески мыслишь за работой. Мне понравилось смотреть на безупречного кондитера, который под своим поварским халатом не так уж безупречен.

– Что ж, тебе повезло, может быть, сегодня вечером ты еще и увидишь, что скрывается под фартуком.

– Может быть? – Его глаза загораются от возбуждения. – Тебе не кажется, что мы перестали быть недотрогами?

Я поворачиваюсь к нему.

– С тобой, Малакай, мы никогда не перестанем быть недотрогами.

Наклонившись, он, посмеиваясь, целомудренно целует меня в макушку.

– Вайолет прислала эсэмэску с указанием даты фотосессии. Можно ли провести здесь съемку в пятницу, перед тем как я уйду с работы?

– Ты можешь сделать это в любое время, Миллс. Даже если мне придется уехать в командировку, о Максе я позабочусь.

– У тебя в тот вечер домашняя игра, – говорю я ему. – Я проверила твое расписание, прежде чем предложить эту дату. На следующий день в календаре команды есть что-то под названием «День семьи». Я не знаю, что это такое.

День семьи также приходится на мой день рождения, но Кай об этом не знает.

Он проводит губкой по внутренней стороне миски для смешивания, избегая моего взгляда.

– Это мероприятие, которое руководство команды устраивает для того, чтобы все семьи собрались вместе на поле. Такой день устраивала каждая команда, за которую я играл. Там будут еда, напитки и все такое. Это во время серии в Атланте. – Он наконец смотрит в мою сторону. – Как думаешь, ты пойдешь?

Ему не обязательно это говорить, но я знаю, что ни на одном из этих мероприятий рядом с ним никогда никого не было. Могу предположить, что Исайя всегда оказывался слишком занят своим собственным сезоном, и они не могли быть рядом, и да, в этом году рядом с ним будет сын, но рядом с ним также буду и я.

– Уверен, твой отец хотел бы, чтобы ты была там, – добавляет Кай.

Он говорит небрежным, непринужденным и отстраненным тоном, он именно такой, каким я его просила быть, но он не должен быть отстраненным, когда дело доходит до просьбы о том, чтобы кто-то наконец поддержал его.

Положив руку на его предплечье, я провожу кончиками пальцев по тонкой коже с внутренней стороны.

– Я буду рядом, – убежденно говорю я. – С тобой.

Я замечаю, как смягчается его взгляд, но потом он косится в сторону стола, своих товарищей по команде и тренера, напоминая мне, что они здесь, и, возможно, удивляясь, почему я вдруг не против немного поиграть в пару.

Я кладу голову ему на плечо, обхватываю его за локоть, чтобы поддержать, пока он моет посуду, на время пренебрегая собственными правилами.

– Спасибо тебе за сегодняшний вечер.

Он прижимается щекой к моим волосам.

– Миллер, я готов для тебя на все.

28

Миллер

За пределами стадиона в Анахайме[68] царит организованный хаос. Менеджеры по экипировке следят за загрузкой автобусов, пока команда принимает душ после игры. Болельщики с плакатами и майками в руках горланят, надеясь увидеть своего любимого игрока до того, как мы отправимся в аэропорт.

Обычно я бы уже сидела в автобусе, а Макс – спал, но последние несколько дней он немного приболел, и из-за этого его обычный график сбился. Я тоже устала, возясь с больным малышом в дороге, и то, с чем борется Макс, наконец-то настигло меня в виде непреодолимой усталости.

Я несу его на руках к заднему входу в гостевую раздевалку, и у меня раскалывается голова. Я пытаюсь успокоить малыша, но, судя по тому, что я узнала за последние несколько дней, единственный человек, к которому он обращается, когда ему плохо, – это его отец. Но Кай сегодня играл на поле, так что я уверена, что после игры он еще будет давать интервью прессе и немного позанимается физиотерапией.

– Все в порядке, Макс. Тише. – Я провожу рукой по его спине, прежде чем слегка прижать его голову к своему плечу в надежде, что это заставит его умолкнуть.

Не помогает. Он вопит во всю силу своих маленьких легких, его оглушающий крик ввинчивается мне прямо в ухо.

– Папа, – всхлипывает он, лихорадочно оглядывая оживленную парковку покрасневшими льдисто-голубыми глазенками. – Папа!

– Знаю. Знаю. Он скоро выйдет.

Макс не останавливается, каким-то образом находя в себе силы кричать еще громче.

Мой отец бросает на меня быстрый обеспокоенный взгляд с другого конца площадки, но он так занят, просматривая с остальным тренерским штабом скаутские отчеты, что я просто отмахиваюсь от него, делая знак, что со мной все в порядке.

У каждого своя работа, и это – моя.

Но я понятия не имею, что, черт возьми, я делаю. Я знаю, как развлечь Макса, как понять, что ему нужно, будь то еда, сон или смена подгузника. Но я понятия не имею, как ему помочь, когда он так болен или расстроен.

У меня нет материнской интуиции, и я не знаю, виной ли тому то, что я потеряла собственную мать в таком юном возрасте, или что-то еще, но, возможно, впервые в своей жизни я испытываю горечь из-за того, что мамы не было рядом со мной дольше, чтобы перенять эти инстинкты. Когда я в чем-то преуспеваю, я испытываю удовлетворение от осознания того, что принадлежу своему делу, стою вложенных средств. Будь то повара, которые вложили в меня деньги, выбрав меня для эксклюзивной стажировки, или осознание того, что мой отец вложил в меня всю свою жизнь, удочерив меня, когда был