Поцелуй с дальним прицелом - Елена Арсеньева

Нет, конечно, деньги и все прочее на меня вот так сразу неупали. Сначала я работала, как все другие девушки. И какое же это былоудивительное время в моей жизни!

Я побыла манекеном всех уровней – сначала у «Ланвен», потому Поля Пуаре. Там больше платили – поэтому я и ушла к нему. Но там атмосферабыла совершенно другая, чем у мадам Жанны, с которой я на всю жизнь сохранилаотличные отношения. Помню, как меня придирчиво осматривали при первой встрече,заставляли задирать платье и показывать ноги! Проявлять излишнюю скромность нерекомендовалось: можно было запросто вылететь со службы. Да и о какой скромностиможет идти речь? Раз я согласилась на это ремесло, то не имело смысла особенноиграть в чувство собственного достоинства… Для новой жизни не нужны старыеодежды – обо мне это можно сказать в буквальном смысле!

Впрочем, я с этим скоро смирилась, как смирилась со своейстрижкой: тем паче что она мне необычайно шла.

Вообще с нашим патроном было трудно. Он придирался кмало-мальской провинности: прическе, небрежному макияжу… слишком печальномувыражению лица, в конце концов… да уж и не знаю, к чему только не придиралсяПуаре! Иногда патрон просто выстраивал нас в круг и рассматривал долгим,тяжелым взглядом. Потом вдруг делал странный жест, как будто муху отгонял. Унас, кстати, это так и называлось между собой: гонять мух. После такого жестадевушка, на которую в эту минуту смотрел Пуаре, могла считать себя выгнаннойвон, словно докучливая муха. Хорошо еще, что мадам Жанна Ланвен клятвеннопообещала, что возьмет меня обратно, стоит мне лишь захотеть, поэтому я приПуаре никакого страха не испытывала. Этим-то я патрону и нравилась: остальныевсе наши девушки при нем дрожкой дрожали! К тому же я пришла не с улицы, я ужемногое умела: и медленно, с гордым видом прохаживаться, выставив вперед то одноплечо, то другое, и правильно поворачиваться (тут большое значение имело, какты ставишь ноги, чтобы не косолапить, как это любим делать мы, русские), ипереодеваться с быстротой молнии.

Вообще работать у Пуаре было тяжелее, чем где бы то ни было:коллекция обновлялась каждые шесть месяцев, и большинство времени мы, манекены,не красоту свою демонстрировали, а стояли на помосте, а модельеры на насдрапировали ткани, подбирали к ним кружева, ленты, кроили, закалывалибулавками, порою нечаянно втыкая их в тело… словом, мы часами изображали собойименно тех деревянных манекенов, о которых я думала в самом начале своейкарьеры. Длились примерки часами без перерыва, некоторые девушки даже в обморокпадали.

Этого боялись: наш патрон слабостей не любил и не прощал,мог снова начать «гонять мух»…

Потом, когда я уже стала манекен-волан и даже пару разпобывала в роли манекен-монден, у меня появилась дублерша. Так называли девушекс такой же фигурой, как у ведущих манекенов фирмы, но еще не получившихизвестности, мало чему наученных, на которых кроили и шили платья для нас, этуалей.

Работа, словом, была у меня такая, что особенно предаватьсясердечным страданиям времени не было. Днем, по крайней мере. А ночью меня тогданачал мучить сон, который и стал наваждением всей моей жизни.

Мне снилось, будто мы снова идем по льду Финского заливавсей нашей группой, и я снова вижу полускрытые капюшонами лица моих спутников:здесь и леди Эстер, и приснопамятный Корсак, и пианист Соловьев (хотя к томувремени я уже узнала, что он погиб, про это даже в газете было, в нашейэмигрантской «Русской мысли»), и профессор восточных языков, как его там… Ну иНикита, конечно. И вот снова я наступаю на кабель, протянутый по льду, сновавижу огни Кронштадта, снова появляется матрос и тащит меня куда-то прочь,однако Никита не бросается мне на помощь, и скоро все наши скрываются в ледянойтуманной мгле. Я вырываюсь, пытаюсь высвободиться, однако матрос вдруг говоритмне знакомым голосом:

– Ну что ты рвешься, дурочка! Я просто хочу открытьтебе глаза, открыть истину!